Мишель Пейвер 
Охота на духов

Хроники темных времен – 6

- lalilulelo. OCR &amp; ReadCheck - Ergo80 http://oldmaglib.com
«Мишель Пейвер "Охота на духов"»: Росмэн-Пресс; Москва; 2011
ISBN 978-5-353-05517-4
Аннотация

Когда последняя из Пожирателей Душ — Эостра — насылает на племена страшную болезнь, Торак понимает, что пришло время для решающей схватки. На пути к горам, где обитает колдунья, юношу подстерегают хищные псы и когтистые токороты, а пещера Эостры наполнена злыми духами. Все они хотят разлучить Торака с его друзьями: Ренн, Волком и Фин-Кединном, — ведь колдунье не хватает только блуждающей души, чтобы стать повелительницей мира…

Мишель Пейвер
«Охота на духов»

Глава первая

Входить на притихшую стоянку Тораку не хотелось.
Огонь был мертв. В золе валялся топор Фин-Кединна. Лук Ренн был втоптан в грязь. Волка нигде видно не было, хотя на земле и остались отпечатки его лап.
Топор, лук и волчьи следы кто-то словно присыпал странными серыми хлопьями, похожими на грязный снег. Но стоило Тораку подойти ближе, и в воздух плотным облаком взвились ночные бабочки. Он поморщился, отмахиваясь от них, и даже немного отступил назад. Серые бабочки тут же вновь опустились на землю и принялись втягивать хоботками воду из влажной земли.
Невольно коснувшись столба у входа в жилище, Торак так и замер на месте от охватившего его отвращения: столб был странно липким на ощупь, а изнутри исходил уже знакомый ему противный сладковатый запах. Идти дальше он не решился.
Внутри было темно, но под шевелящейся массой серых бабочек виднелись три неподвижных тела. Разум Торака отказывался воспринимать случившееся, но глаза видели, а сердце знало.
Он отшатнулся, упал навзничь, и тьма сомкнулась над ним…

Охнув, Торак проснулся и резко сел.
Вокруг были стены знакомого жилища, а сам он лежал, свернувшись клубком, в своем спальном мешке. Но сердце по-прежнему билось в груди как бешеное. Во сне он, видно, так сильно стиснул зубы, что даже челюсти свело. Да нет, это, пожалуй, был не сон! Вот и мышцы у него напряжены, словно он не спал, а бодрствовал. Но как же мертвые тела, которые он видел? Похоже, Эостра сумела-таки проникнуть в его помыслы, совершенно исказив их.
«Это ей  хотелось, чтобы я увидел их мертвыми», — убеждал себя Торак.
На самом деле все совсем не так. Вон Фин-Кединн спит себе спокойно. И Волк со своим семейством в безопасности, и Ренн тоже. Она сейчас гостит в племени Кабана, и там ей уж точно ничего не грозит. А то, в чем Эостра пытается его убедить, неправда! 
По ключице Торака что-то проползло. Ночная бабочка. Он смахнул ее рукой, и на пальцах остался мазок серой пыльцы и омерзительный запах разложения.
Он заметил, как еще одна серая бабочка опустилась прямо на приоткрытые губы Фин-Кединна, спавшего у дальней стены.
Моментально выбравшись из спального мешка, Торак подполз к своему приемному отцу и прогнал противное насекомое. Бабочка вспорхнула, покружила над Фин-Кединном и вылетела в ночную тьму.
Вождь застонал во сне. Может, и в его сны уже проникают страшные видения? Но Торак знал: в таких случаях будить человека ни в коем случае нельзя, иначе жуткие картины долго еще будут его преследовать и тревожить.
Вот и к нему самому только что увиденный сон прилип, в точности как эта мерзко пахнущая серая пыльца. Торак натянул штаны и парку, обулся и выскользнул из жилища.
Уже наступил месяц Терна; от огромной луны по всей поляне тянулись длинные темно-синие тени, а над опушкой светлыми облачками клубилось дыхание Леса.
Некоторые собаки подняли голову при виде Торака, но даже не встали. Да и все стойбище словно затаилось. Нужно было так же хорошо, как Торак, знать людей племени Ворона, чтобы догадаться: тут что-то не так. Жилища людей сбились в кучку, точно испуганные зубры, как бы стараясь держаться поближе к долгому костру — толстому стволу дерева, горевшему всю ночь. Колдунья Саеунн велела окружить поляну шестами и привязать к их вершинам пучки дымящихся можжевеловых веток, чтобы оградить людей от серых ночных бабочек.
В развилке березы устроились вороны Рип и Рек. Сунув голову под крыло, они мирно спали.
«Значит, пока что серые бабочки нападают только на людей», — подумал Торак.
Не обращая внимания на сердитое гортанное ворчание воронов, Торак схватил обоих в охапку и, прижав к себе, уселся возле костра, погрузив пальцы в теплые жесткие перья.
Где-то в Лесу проревел самец благородного оленя.
В раннем детстве Торак очень любил слушать, как туманными осенними ночами ревут благородные олени. С головой спрятавшись в спальный мешок, он в щелочку смотрел на угли костра и представлял себе мрачные, истоптанные копытами долины, где самцы скрещивают рога в яростной схватке. Но себя он чувствовал в полной безопасности, зная, что Отец всегда сумеет отогнать и тьму, и злых духов.
Теперь-то он знал, что это далеко не так. Три года назад, осенью, в такую же ночь он, скорчившись, прятался в разрушенном убежище и бессильно смотрел, как Отец его умирает, истекая кровью.
Олень перестал реветь, и в Лесу стало почти тихо, лишь во сне поскрипывали и постанывали деревья.
«Хорошо бы кто-нибудь проснулся», — думал Торак.
Ему очень хотелось разбудить Волка, но если он сейчас позовет его, то перебудит все племя. А углубляться в лесную чащу, искать Волка, Темную Шерсть и волчат… Нет, ни за что!
«Как же я дошел до такого? — с изумлением думал Торак. — Я уже в Лес боюсь один войти!»
И он вспомнил, как с полмесяца назад Ренн говорила ему:
«Вот так все и начинается. Сперва она посылает что-нибудь маленькое, что-нибудь совсем крошечное, какое-нибудь ночное существо. Нечто такое, что и в руках удержать невозможно. Эти серые бабочки — только начало. Посеянный ею страх будет расти, ибо именно он питает ее, делает ее сильнее».
Где-то вдали прокричал филин:
«Уу-гу, уу-гу!»
Торак схватил палку и со злобой ткнул ею в костер. Нет, он больше не в силах это терпеть! Он же совершенно готов: у него полный колчан стрел, а кончики пальцев на руках до сих пор еще болят, так старательно он шил себе новую зимнюю одежду. И нож с топором так остро наточены, что и волосок на лету разрезать сумеют.
Если б только знать, где искать эту проклятую Эостру! Она укрылась в своем горном логове, точно паучиха опутав весь Лес своей магической паутиной, и теперь способна почувствовать даже самое легкое дрожание тонких нитей. Она прекрасно понимает: Торак непременно станет ее преследовать, и хочет этого. И он непременно попробует ее найти. Только не сейчас. Потом…
Торак нахмурился, проклиная собственную трусость, и попытался прогнать эти мысли, глядя на мерцающие угли костра.
Очнулся он, лишь услышав, как кто-то окликает его по имени.
Дрова в костре прогорели. Вороны снова улетели к себе на дерево.
Но звавший его голос ему совершенно точно не приснился. Он его действительно слышал! И голос был такой знакомый — невыносимо  знакомый. Нет, это совершенно невозможно!
Вскочив, Торак выхватил нож. Но, достигнув границы круга, по которой были расставлены шесты с пучками можжевельника, охранявшие стоянку племени, невольно остановился. Постоял немного, расправил плечи и решительно двинулся в глубь Леса.
Ярко светила луна. И сосны точно плыли в белом море тумана, просвеченного лунными лучами.
Чуть выше по склону холма что-то шевельнулось и тут же вновь пропало из виду.
Торак встал, задохнувшись, но не решаясь вздохнуть полной грудью и глотая воздух маленькими, поверхностными глотками. Ему опять стало страшно: страшно идти дальше, страшно преследовать того, кто там прячется. Но он должен это сделать! И он заставил себя лезть дальше, вверх по склону, цепляясь за колючие ветки подлеска и царапая руки.
На середине пути Торак остановился и прислушался. Тишина. Лишь неприятно шуршат, стекая по веткам, капли сгустившегося тумана.
Что-то щекотно коснулось его правой кисти.
У основания своего большого пальца он увидел серую ночную бабочку, которая пила кровь, выступившую из крошечной ранки.
— Торак…  — послышался из лесной чащи чей-то молящий шепот.
Ужас насквозь пронзил ему грудь, ледяными пальцами стиснул сердце. Нет, нет, это невозможно!
Торак полез выше.
Сквозь клочья тумана он разглядел возле валуна силуэт высокого мужчины.
— Помоги…  — прошелестело оттуда.
Торак ринулся вперед.
Но знакомый силуэт уже растаял во тьме.
И возле валуна не осталось никаких следов; лишь слегка покачивалась низко склонившаяся ветка дерева. Но чуть дальше за валуном Торак обнаружил старое кострище. Дрова догореть не успели, но уже остыли и были покрыты слоем серой, влажной от тумана золы. Торак долго смотрел на кострище, имевшее форму звезды. Нет, быть этого не может! Только он сам и еще один-единственный человек на свете могли так выложить дрова в костре!
— Оглянись, Торак. 
Он резко обернулся.
В двух шагах от него из земли торчала стрела.
Торак мгновенно узнал эту стрелу по оперению. И понял, кто ее сделал. И ему до боли захотелось хотя бы прикоснуться к этой стреле.
В страшном волнении он облизнул пересохшие губы, но и во рту у него тоже пересохло.
— Это ты? — спросил он хриплым от страха и затаенной надежды голосом. — Это ты?.. Отец? 

Глава вторая

— Все-таки вряд ли это был он, — сказал Фин-Кединн.
— Это был он! Мой Отец! — повторил Торак, тщательно скатывая свой спальный мешок. — И это была его стрела, и костер тоже он сложил, и голос принадлежал ему. Это был дух моего Отца.
Фин-Кединн, сидевший у входа в жилище, ударил посохом о землю.
— Чужим голосам многие подражать умеют. А те, кто хорошо знал твоего отца, помнят, как он поленья в костре выкладывал. Что же касается стрелы…
— Я понимаю, — прервал его Торак, — любой мог его стрелу найти. Я ведь тогда так его в Лесу и оставил. И никаких рябиновых веток, никаких ритуальных песнопений… Я только и успел кое-как Метки Смерти нанести. Ничего удивительного, что его дух так и не обрел покоя.
Торак сорвал с перекладины под крышей несколько полосок вяленого мяса и сунул их в мешочек для съестных припасов.
«Вяленая оленина…  — задыхаясь, шептал тогда умирающий Отец. — Забери с собой все припасы ».
Но Торак так спешил, что не только оленину, а и все остальное там позабыл.
— Тебе тогда было всего двенадцать, — тихо сказал Фин-Кединн. — Ты и так сделал все, что мог.
— Нет, я сделал недостаточно! И теперь Отец просит меня о помощи.
— А может, это Эостра хочет внушить тебе подобные мысли?
Торак на мгновение замер. В эти тревожные дни мало кто осмеливался произносить вслух ее имя.
— Ей ведь только этого и нужно, — продолжал Фин-Кединн. — Украдкой проникнув в мысли человека и его сны, она живет за счет его страха.
— Да, я знаю.
— Знаешь? А знаешь ли ты, как она сильна? Она вырастила себе в помощь целую орду токоротов. Да и огненный опал сейчас у нее в руках. Все прочие Пожиратели Душ боялись Эостры. А ты хочешь в одиночку отправиться на ее поиски.
Торак молчал. Туман еще больше сгустился, точно белым молоком окутав стоянку; племя Ворона постепенно пробуждалось навстречу новому дню, и люди, как призраки, то появлялись, то вновь исчезали в тумане, бродя между жилищами. Торак, видя их изможденные, испуганные лица, думал: «А что, если этот туман тоже наслан Эострой?»
Развязав свой мешочек с целебными снадобьями, он проверил, на месте ли кусок магического черного корня, который он давно уже выпросил у Саеунн на тот случай, если ему понадобится выпустить на волю свою блуждающую душу. Но разве можно было считать это оружием, способным противостоять Повелительнице Филинов?
— Может быть, ты и прав, — сказал Торак вождю племени, — и то, что я видел прошлой ночью, всего лишь дело рук этой проклятой колдуньи. Ведь мой отец тоже какое-то время был Пожирателем Душ, и, возможно, она сумела до некоторой степени подчинить себе его душу. Нет, Фин-Кединн, сидеть сложа руки я не могу! Я должен что-то предпринять!
— Погоди. Эти бабочки у нас появились всего несколько дней назад. И даже мудрая Саеунн никогда ничего подобного не видела. Я получил весточку от Даррейн из племени Благородного Оленя — она полностью со мной согласна в том, что нашим племенам нужно немедленно объединиться. Если мы этого не сделаем, если поддадимся всеобщему страху, то неизбежно окажемся во власти Эостры.
— Не могу я больше ждать! — взорвался Торак. — Я уже сколько раз пытался уйти, но ты каждый раз говорил: «Нет, еще не время!» Горы слишком велики, говорил ты, и Логово Эостры можно искать всю жизнь, да так и не найти. Но ведь теперь-то она явно перешла в наступление! Кто знает, какую еще напасть она способна на нас наслать? Это моя судьба, Фин-Кединн. Я должен встретиться с нею. Неужели же мне ждать, пока она весь Лес к рукам приберет?
— Ну и как же ты намерен поступить? Будешь бродить по Горам, полагаясь на удачу?
— Думаю, долго бродить мне не придется. Эостре нужна моя блуждающая душа. И когда она будет готова отнять ее у меня, то объявится сама.
— Подумай, что ты говоришь, Торак! «Когда она будет готова…» А что, если это случится, когда ты будешь один? Ведь тогда может оказаться слишком поздно спасать тебя! Нет, я тебя не отпускаю!
— Но и остановить меня ты не можешь!
Теперь они смотрели друг другу прямо в лицо. Фин-Кединн был по-прежнему значительно шире в плечах и сильнее, но Торак стал куда выше ростом, и ему теперь уже не нужно было задирать голову, чтобы посмотреть в глаза вождю племени.
Подхватив с земли мешочек со снадобьями, Торак крепко стянул тесемкой горловину и сказал:
— Когда Ренн вернется, передай ей, пожалуйста, что я прошу у нее прощения. Что я никак не мог взять ее с собой — для нее это было бы слишком опасно. Уж этим-то моим решением ты, по крайней мере, должен быть доволен, — прибавил он с легкой горечью.
С тех пор как Тораку исполнилось пятнадцать лет — а с этого возраста закон племен разрешает юноше подыскивать себе подругу, — Фин-Кединн, похоже, всеми силами старался разлучить их с Ренн.
Вождь племени Ворона, в сердцах отшвырнув посох, пошел прочь, но, сделав несколько шагов, вернулся и сказал, глядя Тораку в глаза:
— Я понимаю, как сильно ты хотел бы увидеться с мертвым отцом. Поверь, я действительно хорошо тебя понимаю. Когда умерла твоя мать… Но, Торак, подобным желаниям нужно сопротивляться!  Живые и мертвые не могут быть вместе. Для живых это становится проклятьем, это сводит их с ума!
Он говорил с непривычной страстностью, и на несколько мгновений ему почти удалось убедить Торака. Но затем юноша все же упрямо вскинул на плечо лук и колчан со стрелами, поднял топор и приготовился идти, сказав лишь:
— Это мой Отец.
— Да, твой  отец. И твоя  судьба. Но это не только твоя  война! Беда угрожает нам всем!
— Именно поэтому я и должен идти. Я больше не могу бездействовать.

* * *

Вскоре после этого разговора Торак покинул стойбище племени Ворона. Он шел на восток, и, хотя туман действовал на него угнетающе, серых бабочек больше видно не было. Да и никакой особой опасности поблизости он не чувствовал.
К середине дня туман рассеялся, выглянуло солнце, и на янтарных папоротниках и серебристо-зеленых бородах мха заблестели, переливаясь, капельки влаги. Последние алые цветы кипрея еще виднелись среди начинавших желтеть берез и украшенных красными гроздьями ягод рябин. Казалось, это последняя вспышка лесной красоты перед тем, как вся природа погрузится в зимнюю спячку. Осень принесла отличный урожай орехов и ягод, и в подлеске так и кишело всякое зверье, наслаждаясь осенним пиршеством. Сойки, как всегда, ругались из-за каждого желудя. Белки торопливо прятали лесные орехи под плотной листвяной подстилкой, запасаясь едой на зиму.
Рип и Рек пролетели мимо Торака, делая вид, что не замечают его, но вопили при этом так сердито и пронзительно, точно были не воронами, а перепуганными дятлами. Они были страшно недовольны тем, что из-за Торака им пришлось покинуть стоянку племени, где оба уже успели растолстеть от бесконечных подачек, особенно Рип. Весной в сражении с Повелителем Дубов он, правда, потерял маховое перо, но теперь перо успело отрасти заново, хоть и было почему-то белого цвета. Впрочем, это означало, что отныне все племена будут относиться к Рипу с особым почтением.
Торак на воронов внимания почти не обращал. Его неотступно терзала мысль о том, как нехорошо он поступил с Ренн. Она теперь ни за что ему этого не простит. И все же он знал: поступить так было необходимо. В теперешних обстоятельствах он должен быть один. Ибо видение растерзанного стойбища, явившееся ему во сне, вполне могло стать явью. И когда ему придется лицом к лицу столкнуться с Повелительницей Филинов, Ренн не следует при этом присутствовать.
Как и Волку.
Именно поэтому Торак и выбрал окольный путь к Горам. Прямой и самый короткий путь пролегал через реку Пепельная Вода, а для этого надо было идти вверх по течению Быстрой Воды на юго-восток. Торак же двинулся на северо-восток к той гряде, что тянулась над рекой Прыжок Лошади. В те края Волк и Темная Шерсть не так давно перевели своих волчат.
И Тораку хотелось попрощаться с волчьим семейством.

* * *

Перед Логовом была удобная площадка для игр — неширокая полоска ровной земли на самой вершине утеса, — которую с одной стороны ограждал ствол упавшего ясеня, а с другой — густые колючие заросли. Было уже за полдень, когда Торак туда добрался; Темная Шерсть и волчата радостно его приветствовали, но Волка в Логове не оказалось: он охотился.
Торак, пожалуй, испытал даже некоторое облегчение. Значит, придется построить шалаш и дождаться своего названого брата. Значит, можно отложить неизбежное хотя бы до завтра.
Когда спустились сумерки, Торак разжег костер и принялся мастерить простенький шалаш, прислонив к стволу ясеня крупные еловые ветви; лук и колчан со стрелами он подвесил повыше, чтобы не достали любопытные волчата. Сейчас в семействе осталось только двое детенышей, но и те ухитрялись постоянно путаться у Торака под ногами. Третий волчонок с остренькими, как у лисы, ушками, которого Ренн назвала Щелкуном, месяц назад умер от какой-то болезни.
Покончив с устройством шалаша, Торак пошел собирать черную смородину. Волчата увязались за ним — маленькая черная Тень, обожавшая грызть башмаки, и быстрый Камешек, который всегда первым вылетал из логова и бросался Тораку навстречу.
Смородина явно перезрела, и ягоды расползались в руках; волчата с наслаждением слизывали с ладоней Торака кисло-сладкий сок. Тень, поставив передние лапки ему на колени, приподнялась и одарила липким «волчьим поцелуем», сладко лизнув в лицо, а Камешек, у которого уже вся мордочка стала лиловой, вдруг решил похулиганить и «напасть» на только что построенный Тораком шалаш. Вцепившись зубами в одну из веток, он с силой потянул за нее, но, увидев, что шалаш закачался и может рухнуть, сразу испугался, чуть ли не кувырком подкатился к матери и спрятался у нее под брюхом.
Глядя, как Темная Шерсть вылизывает своих детенышей, Торак понимал: он все делает правильно. Волчатам всего три месяца от роду, они еще слишком малы, чтобы проделать такой долгий путь и добраться до Гор. А Волк никогда не бросит своих детенышей.
Продолжая размышлять на эту тему, Торак забрался в спальный мешок и понял, что хорошо поступил, надев зимнюю одежду, ибо ночь обещала быть морозной. Помимо теплой верхней парки и штанов из шкуры северного оленя, на нем была еще тонкая нательная рубаха из утиной кожи и тонкие штаны. На ногах — замечательные, не пропускающие воду башмаки из шкуры бобра.
Он проспал совсем немного, когда его разбудило чье-то возбужденное повизгиванье.
Это вернулся Волк, и семейство высыпало из Логова, чтобы с ним поздороваться. Волчата, виляя хвостом, сглатывали мясо, которое он принес для них и теперь отрыгнул. А с ветки на волков нетерпеливо поглядывали Рип и Рек, надеясь тоже ухватить кусочек. Впрочем, Темную Шерсть воронам было не провести, да и волчата уже научились не поддаваться на хитрости вороватых птиц и отгоняли их грозным рычанием и прыжками.
В лунном свете площадка перед Логовом блестела, покрытая инеем, а светлые глаза волков отливали серебром. Увидев, что Торак вылез из шалаша, Волк прыгнул на него, и они, обнявшись, принялись кататься по земле, ласково тычась друг в друга носами. «Охота была хороша, волчата растут сильными! » — сообщил Волк.
А Торак, подняв к небу глаза, увидел, что луна скрылась и черное небо словно покрыто белыми точками: шел крупный снег.
Волчата видели снег впервые в жизни и страшно ему радовались. Они тут же принялись охотиться на снежинки, яростно клацая зубами и стараясь поймать эту странную безмолвную добычу, а потом придавливали ее к земле передними лапками или слизывали друг у друга со шкуры. Торак опустился на колени, и они, сразу же навалившись на него, стали тыкаться ему в лицо маленькими холодными носами. Волк и Темная Шерсть присоединились к общему веселью, и некоторое время все они гонялись друг за другом, бегая по кругу и порой оказываясь на самом краю обрыва, так что вниз сыпались камешки и с плеском падали в реку, протекавшую у подножия утеса.
Наконец Торак присел на корточки у костра, а волки подняли морды и запели. Торак слушал неровное подвывание волчат и сильные, уверенные голоса их родителей и с ужасом думал о том, как трудно ему будет уйти от них. Но хуже всего было то, что он ничего не мог сказать Волку о своих планах, чтобы не ставить того перед мучительным выбором: последовать ли за Тораком, покинув свое семейство, или остаться с Темной Шерстью и волчатами, бросив названого брата на произвол судьбы.
Волк, разумеется, почуял охватившее Торака беспокойство, перестал выть и подбежал к нему. В его густой зимней шерсти посверкивали снежинки, но язык, когда он лизнул Торака, был теплый.
«Ты опечален?»  — спросил Волк.
«Нет»,  — солгал Торак.
Волк больше ни о чем спрашивать не стал, а просто привалился к нему боком, и одного этого оказалось достаточно, чтобы Торак успокоился.
Здесь, в волчьей семье, Торак чувствовал себя в безопасности; он больше не боялся серых бабочек Эостры и вскоре крепко уснул. Проснулся он уже на рассвете. Волчата лежали тесным клубком, чуть присыпанные снегом; Темная Шерсть и Волк свернулись рядом с ними.
Торак тихонько притушил костер и вскинул на плечо свои пожитки.
Лапы Волка чуть подергивались во сне, но, когда Торак опустился возле него на колени, тот сразу проснулся, открыл глаза и повилял хвостом.
«Идешь охотиться?»  — спросил он, наставив одно ухо.
«Да»,  — по-волчьи ответил Торак и, зарывшись лицом в густую шерсть у Волка на загривке, несколько раз вдохнул дорогой сердцу запах. Потом заставил себя встать и быстро пошел прочь.
Утро выдалось очень холодным, снег так и похрустывал под ногами. На более высоких и открытых склонах ветер обнажил участки, заросшие медвежьей ягодой, толокнянкой, казавшейся на снегу ярко-красной, как брызги крови. На одном из таких открытых склонов Торак нашел мертвую серую бабочку. Он тронул ее носком башмака, и она обратилась в прах.
Чуть дальше, в подлеске, он вскоре обнаружил целую россыпь дохлых бабочек. Их, видно, погубил мороз.
«Или же, — с тревогой подумал Торак, — они просто больше не нужны Эостре. Возможно, возложенную на них задачу они уже выполнили».

Глава третья

— Разве ты их не слышишь? — прошептал больной.
— Не слышу кого? — спросила Ренн.
— Этих злых духов… 
Ренн вытащила из костра горящую ветку и старательно осветила каждый угол жилища племени Кабана.
— Посмотри, Аки. Тут нет никаких злых духов.
— Их эти бабочки сюда привели, — словно не слыша ее, пробормотал Аки, раскачиваясь взад-вперед. — Теперь они от меня не отстанут.
— Но здесь нет никаких…
Схватив Ренн за руку, Аки выдохнул ей в самое ухо:
— Ты их просто не видишь! Потому что они в моей тени прячутся! 
Ренн невольно от него отшатнулась.
А больной, озираясь с затравленным видом, продолжал:
— Я все время их слышу, этих духов! Слышу клацанье их зубов. И сердитое сопение. А утром, когда моя тень особенно длинна, я их вижу. В полдень же, когда моя тень становится совсем короткой и подползает к самым ногам, они прячутся в меня . Мне под кожу. А потом вгрызаются прямо в мои души. Ай! Ай! Убирайтесь! — И он сердито замахнулся на свою тень.
Ренн просто не знала, что делать. Она страшно устала и прямо-таки валилась с ног. Вот уже несколько дней она тщетно пыталась отогнать серых бабочек от стойбища племени Кабана, поскольку их колдун свалился в лихорадке. И теперь еще это…
Из-под ногтей у Аки уже текла кровь, но он упорно продолжал царапать циновку. Ренн пробовала его удерживать, но он был гораздо сильнее и все время вырывался. Пришлось позвать на помощь. В жилище вбежал отец Аки и схватил сына в охапку, прижимая к груди. Следом за ним вошел и колдун племени, пошатываясь от изнуряющей лихорадки. Колдун поднял племенной оберег в виде спирали и быстро начертал в воздухе знак Руки.
— Аки утверждает, что в его тени прячутся злые духи, — сказала ему Ренн.
Колдун кивнул:
— Я только что видел еще двоих людей, пораженных тем же недугом. Ренн, если так пойдет и дальше, то скоро эта болезнь доберется и до племени Ворона. Я уже неплохо себя чувствую. Возвращайся к своим, девочка.
Племя Кабана разбило стоянку на реке Большого Буруна, меньше чем в дне ходьбы к северу от стоянки племени Ворона, однако из-за тумана Ренн была вынуждена идти гораздо медленнее. Пока она, спотыкаясь, брела сквозь туман, в голове у нее роились мысли о серых бабочках и колдунье Эостре, скрывающей свой лик под маской филина. Каждый с шорохом упавший на землю листок заставлял Ренн вздрагивать от страха. И она очень жалела, что отказалась от предложения вождя, отца Аки, проводить ее.
Мысли ее устало бродили по кругу. Как остановить нашествие серых бабочек? Как бороться с этим странным недугом? Как быть, если Саеунн, которая стала совсем стара и слаба, ничем не сможет помочь ей и она будет вынуждена все делать сама?
И точно темное подводное течение, подо всеми этими мыслями то и дело возникал один и тот же мучительный, тревожный вопрос: что с Тораком?
Несколько дней подряд Ренн пыталась гадать по золе, а прошлой ночью поместила себе под спальный мешок «сонник» — кусочек рябиновой древесины, обмотанный прядью волос Торака. И теперь очень жалела об этом. Ибо все ее гадания дали один и тот же результат. Так что оставалось лишь молиться, чтобы эти предсказания оказались ошибочными.
К середине дня туман рассеялся; Ренн остановилась, чтобы немного передохнуть под большим буком и съесть лепешку из лосося. Она как раз развязывала свой мешочек с провизией, когда зигзаг молнии, вытатуированный у нее на запястье, вдруг стало подозрительно покалывать. Она снова завязала мешочек и осторожно осмотрела дерево.
Странный остроконечный знак на другой стороне ствола, явно кем-то недавно вырубленный, она заметила почти сразу. Шириной примерно с ладонь, он был именно вырублен топором , а не вырезан в мягкой серебристой коре бука.
Ренн никогда ничего подобного не видела. Знак был похож на огромную птицу с распростертыми крыльями. Или на гору с предгорьями.
И вырубили его совсем недавно. Из свежих порезов еще сочился древесный сок. Похоже, тот, кто это сделал, был очень зол и хотел причинить дереву боль.
Вытащив нож, Ренн внимательно осмотрелась. В Лесу уже начинало темнеть. Под деревьями сгущались тени.
Ренн понимала: на свете есть только одно существо, способное причинить другому живому существу такую адскую боль. Токорот. Злой дух в теле ребенка.
Она коснулась шрама на тыльной стороне своей руки — туда два года назад вонзил свои ядовитые зубы один такой токорот — и сразу вспомнила эти мерзкие, грязные, спутанные волосы, эти острые, опасные клыки и когти. И вдруг ей показалось, что ветви дерева над ней шевельнулись, послышался знакомый гортанный смех, и мерзкая тварь ловко перепрыгнула с одного дерева на другое…
«Никого здесь нет!» — сказала Ренн себе.
И тут же стремглав ринулась вверх по склону.
«Ничего, стоянка уже недалеко, — уговаривала она себя. — Вот переберусь через эту гору и снова окажусь в долине реки Пепельная Вода, а дальше идти совсем легко, все время под гору…»
К ночи стало здорово подмораживать. До стойбища племени Ворона Ренн добралась уже в полной темноте. Но соплеменники, сгрудившись возле долгого костра, приветствовали ее лишь сдержанными кивками, и никто не спросил, отчего она выглядит такой испуганной. Страх так и висел в воздухе. Прав оказался колдун племени Кабана: беда пришла и в племя Ренн.
Двое молодых охотников, Сиалот и Пои, были сражены тем же недугом и тоже утверждали, что в их тенях таятся злые духи. Целый день они бродили по стоянке и оставляли повсюду какие-то странные остроконечные отметины: на земле, на деревьях и даже на собственном теле. Ренн сказали, что Фин-Кединн сейчас у реки, совершает жертвоприношение, а Торак ушел еще утром и направился куда-то в Горы.
Услышав об этом, Ренн как-то придушенно вскрикнула и ринулась в свое жилище.
Там у костра сидела Саеунн, колдунья племени Ворона, и гадала по золе.
— Почему ты его не остановила? — крикнула Ренн.
Саеунн даже глаз на нее не подняла. Она сидела, нахохлившись под своей накидкой из шкуры лося, и неторопливо «кормила» огонь, бросая в него кусочки ольховой коры и внимательно следя за тем, как они скручиваются и шипят, надеясь в этом шипении услышать голоса духов.
— Гора Духов, — еле слышно выдохнула Саеунн. — Ах… да…
Ренн швырнула на пол оружие и на четвереньках подползла к колдунье.
«Гора Духов? Неужели и та метка, которую я нашла на дереве, свидетельствовала об этом?»
— Там она устроила свое логово. Жаждет властвовать над мертвыми. Да… Впрочем, она всегда именно этого и хотела, — продолжала колдунья.
Ренн думала о том, как Торак идет по Лесу к этой Горе, даже не предполагая, что может там ему угрожать. Вскочив, она принялась набивать свой мешочек для провизии лепешками из лосося.
— Что, так прямо ночью за ним и побежишь? — насмешливо спросила Саеунн. — Когда вокруг полно серых бабочек и люди больны страхом перед собственной тенью, а в Лесу тебя поджидают токороты Эостры?
Ренн перестала лихорадочно метаться по жилищу, но все же решительно заявила:
— Тогда как только рассветет!
— Ты не можешь просто так уйти. Ты — колдунья. Ты должна остаться и помочь своему племени.
— Им поможешь ты, — возразила Ренн.
— Я слишком стара, — сказала Саеунн. — И скоро пойду навстречу своей смерти.
Ренн с тревогой глянула на нее и натолкнулась на ее ледяной, твердый, как кремень, взгляд. Только сейчас она заметила, как сильно сдала Саеунн даже за то недолгое время, что сама Ренн провела в племени Кабана. Череп старой колдуньи, обтянутый сухой, покрытой веснушками кожей, выглядел хрупким и желтым, как перезрелый гриб-дождевик: одно прикосновение — и от него останется лишь облачко пыли.
Однако ум Саеунн был по-прежнему острым, как когти ворона.
— Когда я умру, — непререкаемым тоном заявила она, — колдуньей племени станешь ты.
— Нет, — сказала Ренн.
— Выбора у тебя нет.
— Можно найти и кого-то другого. Бывает ведь, и не так уж редко, что люди выбирают себе колдуна вообще из другого племени.
— Глупая девчонка! — рассердилась Саеунн. — Я знаю, почему ты пренебрегаешь своим долгом! Но неужели ты думаешь, что он — даже если ему удастся выжить после сражения с Пожирательницей Душ, даже если ему удастся ее уничтожить, а потом хватит сил, чтобы рассказать об этом, — останется вместе с нами? Он же скиталец, это у него в крови! Ты останешься, а он уйдет. Вот как все будет!
В эти мгновения Ренн действительно ненавидела Саеунн. Ей хотелось схватить старуху за хрупкие костлявые плечи и изо всех сил встряхнуть.
Саеунн прочла ее мысли и коротко рассмеялась — точно пролаяла.
— Ты сейчас ненавидишь меня только за то, что я сказала чистую правду! Но ты и сама прекрасно все понимаешь. Ты же прочла знаки.
— Нет, — прошептала Ренн.
Саеунн крепко стиснула ее запястье:
— Расскажи Саеунн, что ты видела.
Острые ногти колдуньи, такие же бесцветные и холодные, как когти птицы, впились Ренн в кожу, но вырваться она не могла.
— Дрожит… дрожит и ломается хрустальный Лес… — запинаясь, пробормотала она.
— Тень возвращается, — продолжила за нее Саеунн.
— Белый страж спешит меж звезд…
— Но не может спасти Слушающего.
Ренн судорожно сглотнула и еле слышно промолвила:
— А Слушающий лежит, холодный и неподвижный, на вершине Горы.
— Ах… — вздохнула колдунья. — Огонь и зола никогда не лгут.
— Но на этот раз они, должно быть, ошибаются! — выкрикнула в отчаянии Ренн. — И я это докажу!
— Огонь и зола никогда не лгут, — повторила Саеунн. — Эостра застигнет его врасплох, одного. И ни тебя, ни его Волка с ним рядом не будет.
— Не застигнет!  — вскричала Ренн. — Ей нас не разлучить! И он не предстанет пред ней в одиночестве!
— Увы, предстанет. Я сама это видела, гадая по золе и бросая гадальные кости; и каждый раз они твердо говорили мне одно и то же — то, что ты сама в глубине души прекрасно понимаешь: человеку с блуждающей душой суждено умереть!

* * *

Лишь под конец этой кошмарной ночи Ренн все-таки удалось ненадолго уснуть, но ей ничего не приснилось. А когда она проснулась, то с ужасом обнаружила, что давно уже утро.
Выпал первый снег, и его белое сияние на мгновение ослепило Ренн, когда она с тяжелой головой и негнущимися конечностями выползла из жилища. Вокруг царила суматоха. Племя готовилось к отъезду; люди разбирали жилища, делали салазки из стволов молодых деревьев и оленьих шкур; а собаки — уж они-то сразу поняли, чем дело пахнет, — носились вокруг, готовые с радостью встать в упряжки.
Ренн отыскала Фин-Кединна, который, как и все остальные, снимал шкуры со своего жилища.
— Куда теперь? — спросила она. — И почему сейчас?
— На восток, в холмы. Там соберутся все племена. Ближе к Сердцу Леса людям будет безопаснее. — Вождь взглянул на нее. — Ты собралась вдогонку за Тораком?
— Да.
Она ожидала, что он попытается ее остановить, станет отговаривать, но он продолжал работать. Лицо у него было серым. Он явно не спал всю ночь.
— Почему ты снимаешься с места прямо сейчас?
— Я же сказал: ближе к Сердцу Леса людям будет безопаснее.
— Людям? А ты… разве не пойдешь вместе со всеми?
— Нет. Мне нужно отлучиться. А вместо меня пока будет Тхулл. Саеунн сумеет дать ему дельный совет, когда племена соберутся вместе.
— Что?  — Ренн в изумлении уставилась на него. — Но ведь… ты сейчас им нужен куда больше, чем когда-либо! Ты не можешь просто так уйти и оставить их!
Фин-Кединн повернулся к ней лицом:
— Неужели ты думаешь, что я оставил бы свое племя, если бы не был убежден, что это единственно возможный выход? Да я много дней только об этом и думал. И теперь совершенно уверен, что поступаю правильно.
— Но почему? И куда ты собираешься идти?
Вождь племени колебался. Потом все же сказал:
— Мне нужно найти того единственного, кто может помочь Тораку. И всем нам.
— Кто же это?
— Я не могу тебе этого сказать, Ренн.
Она так и вскинулась:
— Не можешь? Или не хочешь?
Он не ответил.
Ренн тихо вскрикнула и отвернулась от него. Все вдруг стало происходить как-то слишком быстро. Сперва Торак. Теперь Фин-Кединн.
Она почувствовала, как дядя взял ее за плечи и мягко повернул к себе. Она видела, как поблескивают снежинки на белом мехе его парки; видела серебристые нити в его темно-рыжей бороде.
— Ренн. Посмотри на меня. Посмотри на меня . Я действительно не могу тебе этого сказать. Потому что поклялся своими душами. Я поклялся, что никогда и никому этого не скажу.

* * *

Ледяные цветы расцвели на берегах реки Прыжок Лошади. На деревьях сверкал иней. Было, пожалуй, чересчур холодно для месяца Терна. И Ренн чувствовала, что это как-то неправильно.
Она догадывалась, что Торак, решив, что ей слишком опасно идти с ним, попытается отделаться и от Волка; а значит, сперва он непременно сходит попрощаться с Волком и его семейством. Чтобы сэкономить время, Ренн перешла речку вброд и стала быстро подниматься по более пологому южному берегу.
«Вряд ли, — думала она, — Торак шел тем же путем».
Во всяком случае, никаких его следов она пока не обнаружила.
Она была слишком встревожена, чтобы на него сердиться. Он уже целых три зимы прожил под бременем того, что предвещала ему судьба; и все последнее лето она сама видела и чувствовала, как нарастает в его душе ужас перед грядущим. Сам Торак никогда об этом не говорил, но порой, когда они сидели у огня или играли с волчатами, Ренн замечала, как напряженно смотрят его глаза, как он сурово стискивает зубы, и понимала: он думает о том, что ждет его впереди.
Ах, если б только он не был так уверен, что обязан непременно со всем справиться в одиночку!
Она так поздно покинула стоянку племени Ворона, что до логова Волка было еще далеко, когда ей уже пришлось задуматься о ночлеге. Сердясь на себя, она от отчаяния даже зубами скрипнула. Теперь Торак опережал ее уже на целый день пути, а по Лесу он ходил очень быстро.
И чтобы добраться туда , ему наверняка хватит и одного дня.

Глава четвертая

Торак напрасно потратил целое утро, пытаясь отыскать подходящее место, чтобы перебраться через речку. Чем выше по течению он продвигался, тем круче становился ее северный берег, и в итоге ему попросту пришлось повернуть обратно.
От этого он просто в отчаяние пришел: он же вырос в этих долинах, как же можно было так быстро их позабыть?
А еще ему страшно не хватало Волка. Они, конечно, расставались и раньше, но тогда все было иначе. Торак почти надеялся, что Волк все-таки решит отыскать его, и тогда снова знакомая серая тень мелькнет среди деревьев и бросится к нему.
За одну ночь Лес стал белым. Торак заметил на земле широкую полосу — это барсук, собрав папоротник, тащил его к себе в нору, устраивая постель для долгой зимней спячки; а кое-где виднелись пятна взрытой темной земли — это северный олень вскопал неглубокий снег копытом, добираясь до мха.
Но ту метку на тисовом дереве он увидел еще за десять шагов: она прямо-таки кричала.
Торак, правда, не был уверен, что до конца понял ее значение — возможно, там действительно была изображена гора и большая птица, летящая по направлению к этой горе, — но сердце подсказывало ему, для чего  оставлена здесь эта метка.
«Я рядом,  — говорила ему Повелительница Филинов. — Я жду тебя». 
Торак даже зашипел от ярости. Знак Эостра вырубила так глубоко, что сильно повредила кору, и наружу выступил древесный сок. Казалось, причинив боль этому дереву, она угрожает и всему Лесу.
Поддавшись внезапному порыву, Торак вытряхнул на ладонь немного охры из материнского рожка и втер ее в рану, нанесенную тису. Вот так. Это особенный рожок, он сделан из рога Всемирного Духа, и, возможно, та охра, что в нем хранится, сумеет помочь тису заживить порезы.
И потом, этим Торак как бы выразил свое презрение к предупреждающим знакам Пожирательницы Душ: пусть знает, что ему наплевать на ее угрозы! 
Когда он двинулся дальше, то услышал, как вдали Темная Шерсть коротко, вопросительно пролаяла: «Где… ты?»  — и как Волк еле слышно провыл в ответ: «Я здесь!»  Впрочем, голоса их звучали спокойно и весело. И Торак сказал себе: «Я поступил правильно, что не взял Волка с собой».
И все-таки до чего же ему не хватало Волка!

* * *

Все светлое время Волк проспал, но как только пришла Тьма, он отправился на охоту. Когда он уходил, его подруга, Темная Шерсть, учила волчат избегать рогов зубра, отыскав где-то старый, сброшенный рог зверя. Она подбрасывала рог вверх, стараясь направить его острием к детенышам, а волчата кидались на него и, разумеется, больно стукались носами.
Пока Волк рысцой бежал по Лесу, он то и дело ловил запах легкой добычи, набивавшей себе брюхо последними орехами и грибами. Возле огромной ели, о которую северный олень чесал растущие у него на голове ветки, которые Большой Брат называл рогами, Волк остановился, поднялся на задние лапы и полизал оставленные оленем вкусные кровавые следы.
И все-таки покоя в душе у Волка не было.
Здорово подморозило, и земля у Волка под лапами была твердой как камень; казалось, даже деревья пробирает дрожь. И холод этот странным образом таил в себе опасность.
Волк чувствовал: Большой Бесхвостый что-то от него скрывает. Он сказал, что идет охотиться, но Волк сразу понял, что не дичь у него на уме. Странно, почему же Большой Брат не сказал ему прямо? Как он мог что-то скрывать от него, своего брата?
Но хуже всего было то, что во сне Волку явилась Та, Что С Каменным Лицом. И вокруг нее была какая-то жуткая шипящая Тьма, и страх схватил Волка за шкирку. Вой колдуньи вонзался ему в уши, точно осколки кости. И от нее исходил запах Недышащего. А ее ужасное, каменное лицо было совершенно неподвижным, и глаза казались черными дырами. Волк помнил, что в том сне он, увидев ее, угрожающе припал к земле, а она взяла да и сунула свою переднюю лапу в пасть Яркому Зверю, Который Больно Кусается… а потом вытащила ее оттуда неповрежденной. 
Когда Волк проснулся, Та, Что С Каменным Лицом уже исчезла. Но и сейчас, когда он уже шел по следу самца косули, пробираясь сквозь заросли кипрея, его не оставляла мысль: не по этой ли причине  ушел куда-то Большой Брат? Не охотится ли он на эту, С Каменным Лицом?
Если это действительно так, то без Волка ему никак не обойтись. Но, с другой стороны, как может он, Волк, отправиться с Тораком, если должен заботиться о волчатах?
И, пытаясь схватить зубами и разгрызть эту сложную загадку, Волк вдруг почуял некий очень плохой запах. Запах Той, С Каменным Лицом, а еще — запах яростного желания убивать. И запах филина.
Вся шерсть у Волка встала дыбом.
И, совершенно позабыв о самце косули, он кинулся в погоню.

* * *

Было то самое опасное время суток, когда дневной свет сменяется вечерним; недаром сумерки лесные племена называют «временем злых духов».
Рип и Рек уже довольно давно проявляли беспокойство, но Торак никак не мог понять причину этого. Возможно, им, как и ему самому, не хватало общества Ренн и Волка. Или, может, так на них действовали холод и странное безветрие?
Тораку захотелось есть, и он решил ненадолго остановиться на утесе над рекой. Развел маленький костерок, сжевал ломтик вяленой конины. Берег и здесь был слишком крут, чтобы спускаться к реке, хотя Торак уже и так проделал в обратном направлении почти две трети ранее пройденного пути. Гордиться тут явно было нечем.
Он бросил несколько кусочков в папоротники для Рипа и Рек, но, к его удивлению, вороны, не обращая внимания на угощение, взлетели на верхушку сосны и дружно заорали: «Кра-кра-кра!» Что означало «вторгся чужак!». 
Торак быстро огляделся, но никаких «чужаков» не обнаружил.
А Рип и Рек, возбужденно каркая, полетели прочь.
Когда у вас есть друзья-вороны, разумно прислушиваться к их предостережениям. Вытащив нож, Торак снова, более внимательно, осмотрелся.
И у подножия скалистого выступа, совсем рядом со своим костром, обнаружил помет филина. Кучка была довольно большая, с ладонь. Внимательно разглядывая помет, но не желая к нему прикасаться, Торак понял, что он состоит в основном из свалявшейся шерсти и костей — по всей видимости, ласки и зайца. Ничего удивительного, что вороны улетели. Как и многие лесные обитатели, они тоже боялись огромного филина.
Торак представил себе, как этот хищник, держа в когтях пойманную добычу, подлетает к скале, садится на ее вершине и разрывает тушку пойманного зверька клювом и когтями, затем проглатывает, и комок полупереваренных отходов падает вниз, на камни.
Вскочив на ноги, он стал осматривать скалы наверху.
Казалось, только что он видел перед собой одну лишь пеструю поверхность гранитного утеса, но уже в следующее мгновение огромный филин, поставив торчком уши-кисточки, уставился на него круглыми глазищами и злобно зашипел.
Филин сидел так близко, что до него можно было дотронуться. На мгновение у Торака, казалось, даже сердце биться перестало, когда прямо перед ним возникли эти мощные когтистые лапы и жестокий изогнутый клюв. Встретившись взглядом с немигающими оранжевыми глазами хищника, он невольно отпрянул: зрачки этих страшных глаз были словно бездонные пропасти. И не было в них ничего, кроме страстной потребности убивать.
Филин пронзительно крикнул, распростер свои немыслимые крылья и полетел прочь, заставив Торака присесть на корточки.
Глядя, как филин исчезает в Лесу, Торак чувствовал, что ладони его мокры от пота.
Он быстро загасил костер, собрал свои пожитки и двинулся дальше.
Но, пройдя совсем немного, обнаружил останки растерзанной лесной куницы. Филин ее даже есть не стал. Он убил куницу просто потому, что ему этого захотелось.
Неподалеку Торак нашел одно из маховых перьев филина с рыже-коричневыми и черными полосками. Перо было покрыто какой-то мерзкой серой пылью, от которой пахло падалью. Почти такое же перо он нашел и в тот день, когда Пожиратели Душ взяли в плен Волка…
И тут его словно ударило.
А ведь этот филин полетел на запад!
К Логову Волка!
К его волчатам!

Глава пятая

Путаясь в колючих зарослях, Торак с трудом пробивался к волчьему логову.
Он рубил спутанные ветки ножом, рвал их голыми руками, но все равно никак не мог увидеть, что там происходит. Зато все время слышал резкие крики воронов и рычание разъяренной волчицы. Темная Шерсть в одиночку защищала своих детенышей. А Волка не было; он все еще где-то охотился.
Наконец Тораку удалось прорваться сквозь путаницу колючих ветвей, и он почти сразу увидел, что Камешек, съежившись, притаился под кустом можжевельника на самом краю утеса. Его сестренку, Тень, Торак обнаружил чуть позже возле ясеня в дальнем углу площадки; она лежала неподвижно, бесформенной кучкой темной шерсти, а Рип и Рек пытались отогнать филина, который кружил над ней, явно намереваясь ее схватить. Торак увидел, как метнулась и подпрыгнула, защищая дочь, Темная Шерсть, и ринулся ей на помощь, выхватывая из-за пояса топор.
Филин, плавно качнув крыльями, неторопливо отлетел в сторону, обдав Торака мерзким запахом падали. Потом хищник вновь стал заходить, явно намереваясь нанести удар ему в лоб, и Торак яростно взмахнул рукой с зажатым в ней ножом, но филин все-таки успел его ударить, да так, что голова у юноши пошла кругом. Упав на колени, Торак все же успел заметить, что теперь филин, выставив когти, кружит прямо над тем местом, где спрятался Камешек.
Торак ладонью стер заливавшую глаза кровь и, с трудом поднявшись на ноги, бросился отгонять хищника, но Темная Шерсть опередила его, совершив отчаянный прыжок. К сожалению, филин ухитрился каким-то невероятным образом извернуться в воздухе, и зубы волчицы громко клацнули, поймав лишь пустоту. К ужасу Торака, Темная Шерсть приземлилась на самом краешке утеса и теперь, отчаянно скребя когтями по мерзлой земле, пыталась там удержаться. Но так и не смогла.
Торак видел, как она упала — рухнула прямо в реку, которая текла далеко внизу, и сразу же исчезла под водой. Потом, правда, вынырнула и попыталась выбраться на берег, яростно гребя лапами, но течение было слишком сильным, и ее опять утянуло под воду.
А филин тем временем предпринял новую атаку на можжевеловый куст, под которым прятался Камешек. Вороны отважно держали оборону, и Торак, громко крича и размахивая топором, бросился им на помощь. Краем глаза он успел заметить, как из Леса стрелой вылетел Волк и, совершив мощный прыжок, почти настиг крылатого разбойника. Но филин, совершив несколько стремительных поворотов, ушел и от топора Торака и от волчьих клыков. Однако его отнюдь не смутило оказанное сопротивление, и он снова вернулся на утес. Он много раз убивал прежде и был твердо намерен убивать и впредь.
Торак успел заметить, что Камешек, по-прежнему трясясь от страха, забился в самую гущу можжевелового куста. Если он не выскочит, то, вполне возможно, спасется. Но если его одолеет страх, то на открытой площадке…
Торак грозно пролаял волчонку: «Замри!»  — и как раз в это мгновение мужество окончательно изменило малышу. Выскочив из своего убежища, он бросился к колючим зарослям, и филин, разумеется, тут же схватил его когтистыми лапами и взмыл в небо.
Торак, швырнув на землю топор, скинул с плеча лук, вытащил из колчана стрелу, но пальцы были скользкими от крови, и ему никак не удавалось вложить стрелу в лук.
А филин с какой-то ужасающей скоростью уходил за гору, и несчастный Камешек безжизненно болтался у него в лапах. Затем, словно насмехаясь над Тораком и Волком, филин на большой высоте сделал над логовом круг, лениво по широкой дуге развернулся и полетел на юг.
Рип и Рек с пронзительными криками устремились следом за ним.
Волк сорвался с места и исчез за краем утеса.
А Торак стоял, покачиваясь, и тупо смотрел вслед своему названому брату. Волк, стремительно скатившись по скалам, мчался вдоль берега, тщетно пытаясь отыскать след своей подруги. Затем, так и не обнаружив следов Темной Шерсти, он пробежал над рекой по стволу рухнувшей сосны и скрылся на том берегу среди деревьев. Было ясно, что Волк ни за что не откажется от попыток спасти своего детеныша.

Глава шестая

Филин попросту издевался над Волком.
Раскачивая в воздухе волчонка, зажатого в когтистых лапах, он вернулся обратно, убедился, что Волк по-прежнему его преследует, и спокойно полетел дальше. Лапы Волка едва касались земли, так быстро он бежал, но поспеть за крылатым хищником не мог.
Огромными прыжками Волк взлетел на гребень холма, лавиной обрушился вниз по склону и стрелой пересек долину, где когда-то сам появился на свет. Когти его стучали по промерзлой земле, по Твердому Белому Холоду, который еще недавно был Быстрой Водой.
Филин некоторое время летел так низко, что Волк слышал шуршание его крыльев. Потом он взмыл к вершинам деревьев и исчез из виду.
Волк бежал и бежал без устали — так способны бежать только волки. Но в конце концов и ему пришлось остановиться. Ветер дул ему в хвост, так что уловить запах филина он не мог, а из-за деревьев не было видно, что творится наверху. Да и гневных криков воронов он что-то больше не слышал.
Волк шкурой чувствовал, что на этот раз филин назад не вернется.
И вдруг ощутил внутри какую-то ужасную пустоту.
Темная Шерсть погибла. Волчата тоже. Нет, этого просто не может быть! 
Ведь волчата — это часть его самого. Да ему легче расстаться с собственной лапой, чем с ними! А с Темной Шерстью у них давно уже одно дыхание на двоих. Они и в Лесу охотились, как один волк. Как один волк, оба сразу чувствовали, кто из детенышей собирается отойти слишком далеко, а кто уже запутался в зарослях. И когда они вместе пели, их голоса, взмывая к небу, сливались в один.
Нет, это совершенно невозможно! 
Волк поднял морду и завыл.

* * *

Торак, по-прежнему стоявший на коленях на краю утеса, услышал его вой. Какое одиночество, какое безграничное горе звучало в этом печальном вое!
И Торак понял: его брат Волк не сможет в одиночку пережить столь тяжкую утрату. Нужно непременно его найти и постараться хоть как-то успокоить.
Он решительно встал, и тут вдруг волчье логово и площадка перед ним закачались и стали бешено вращаться. Схватившись за лоб, Торак почувствовал на пальцах какую-то горячую влагу и увидел, что они мокры от крови.
Мелькнула мысль: надо быстренько что-то предпринять, но он даже не попытался развязать свой мешочек с целебными снадобьями.
Когда головокружение немного уменьшилось, Торак огляделся. Снег на площадке перед логовом превратился в грязную кашу. Маленькая Тень лежала возле ясеня и будто спала. Крови видно не было. Должно быть, филин сперва поднял ее на большую высоту, а затем бросил оттуда на землю. И удар оказался так силен, что она умерла мгновенно.
Опустившись на колени возле маленького тельца, Торак представил себе, как крошечные души волчонка тихо бродят вокруг, пытаясь найти отца, мать и брата. Ему очень хотелось помочь душам Тени, но вряд ли, думал он, у волков тоже есть какие-то посмертные ритуалы. Да и Метки Смерти они вряд ли друг другу наносят. Однажды он спросил об этом у Ренн, и она сказала, что волкам все это не нужно. Их уши и носы все чуют так остро, что и души их всегда остаются вместе и никогда не превращаются в злых духов. Так что Торак решил не наносить волчонку Метки Смерти, а вместо этого попросил хранителя всех волков прийти и забрать поскорее души маленькой Тени, прежде чем они успеют испугаться и разлететься в разные стороны.
Тело ее он перенес ближе к колючим зарослям и уложил на подстилку из листьев папоротника.
«Пусть малышка пока полежит там, — думал он, — и пусть на нее смотрят с небес луна и звезды, а со временем, как и все живое в Лесу, она станет пищей для других лесных жителей».
Стемнело. Вокруг луны явственно виднелось кольцо, а значит, к утру станет еще холоднее. Торак понял, что сегодня ему Волка уже не найти. Придется переночевать здесь и пуститься в путь только на рассвете.
С трудом переставляя ноги, Торак собрал разбросанное оружие и прочие пожитки и разжег маленький костерок перед входом в шалаш, который покинул только этим утром. Потом он отыскал в своем мешочке с целебными травами немного сухих цветков тысячелистника, растер их и приложил к ране на лбу, а затем перевязал лоб куском оленьей шкуры — такую же повязку на лбу он носил, скрывая метку изгоя.
Резкий запах тысячелистника напомнил ему тот случай, когда он разбил себе голову, угодив в водопад, и Ренн лечила его рану. Ах, как же ему без нее сейчас было плохо! Он даже начал сомневаться, правильно ли поступил, когда покинул стойбище Воронов, не дождавшись Ренн. Тогда-то он был совершенно уверен, что должен действовать только в одиночку. Но что, если в этом и состоит хитрая уловка Эостры? Может быть, она как раз и хочет, чтобы Торак остался один? И самым жестоким образом добивается этого? А потому и послала своего филина охотиться на детенышей Волка, а его самого постаралась хитростью увести как можно дальше от Торака?
С юга снова донесся горестный волчий вой. Но Торак не завыл в ответ. Он понимал: единственный отклик, который Волк хочет сейчас услышать, это голоса тех, кого он никогда больше услышать не сможет.

* * *

На рассвете Торак обнаружил более-менее сносный спуск на берег реки и наполовину сполз, а наполовину скатился по крутому склону утеса.
След Волка вел к рухнувшей сосне и по ее стволу на тот берег реки, но Торак по этому следу не пошел. Сперва он направился вниз по течению, внимательно осматривая берег под нависавшими утесами. Возможно — возможно , — Темная Шерсть все-таки не погибла. Возможно, ей удалось где-нибудь выбраться на берег, и теперь она лежит на камнях, вся израненная, но живая…
На снегу не было видно ни одного следа; в ямках похрустывал свежий, нетронутый ледок.
Затем по сосновому стволу Торак перебрался на другой берег реки и там тоже тщательно все осмотрел. И снова ничего. Темная Шерсть бесследно исчезла.
«Погибла, погибла!»  — эхом откликнулся на его горестные мысли одинокий вой Волка.
Торак пошел по его следу. Когда наст бывает достаточно плотным, волчьи лапы почти не оставляют следов; определить, что здесь прошел волк, можно только по весьма незаметным вещам — по случайно задетой ветке, с которой слетел иней, или по чуть согнувшемуся листку папоротника, — но Торак, почти не задумываясь, определял, где именно прошел Волк. Его след вел на юг; сперва вверх по краю долины и через холм, а затем вниз, в следующую долину, точнее, ущелье, довольно каменистое, с крутыми отвесными склонами.
Торак сразу же узнал это ущелье — долину реки Быстрая Вода. Раньше, когда Торак был еще совсем маленьким, они с Отцом часто здесь останавливались в начале лета, чтобы надрать липового лыка для изготовления веревок.
Теперь река была скована льдом, а когда он в последний раз побывал здесь — три лета назад, — она представляла собой прямо-таки бешеный поток. Торак хорошо помнил ту большую красную скалу, похожую на спящего зубра. Под ней он тогда нашел целую стаю утонувших волков, покрытых речным илом. А чуть позже еще одного волчонка, маленького, мокрого, дрожащего, но вполне живого…
Перебравшись через замерзшую реку, Торак стал карабкаться вверх.
И вдруг замер на месте.
Шагов на десять выше той, похожей на зубра, скалы он увидел чью-то стрелу, прикрученную обрывком ползучего растения к стволу березы. Стрела указывала на восток, в сторону Высоких Гор.
Затаив дыхание, Торак осторожно подошел ближе и внимательно изучил оперение стрелы, но прикоснуться к ней не решился. Эта стрела, несомненно, принадлежала его Отцу.
И Тораку показалось, что Отец в полный голос произнес те слова, которые уже несколько раз отчетливо звучали у него в ушах: «Помоги мне, Торак. Выпусти мою душу на свободу». 
Возможно, Фин-Кединн был прав. Возможно, это Эостра воспользовалась отцовской стрелой. Но как мог Торак забыть тот горестный, обращенный к нему призыв, который слышал в ночи? Призыв заблудшей души, потерявшей свой дом и свой путь. Если это Эостра пытается заманить его, Торака, в свое горное логово, то ведь и покойный Отец зовет его туда же.
И все же… если он прямо сейчас пойдет на восток, как указывает отцовская стрела, ему придется бросить Волка, попавшего в беду.
Торак стоял в нерешительности; руки его внутри рукавиц были стиснуты в кулаки. Что же ему делать — последовать за мертвым или искать живого? А как поступил бы на его месте Фин-Кединн?
И он понял, что сделал бы вождь племени Ворона.
Повернувшись лицом к невидимым горам, Торак поднял голову и громко крикнул, обращаясь к Повелительнице Филинов:
— Ты пыталась разлучить меня с моим братом, но это тебе не удастся! Я никогда тебе этого не позволю!
И Торак, повернувшись спиной к отцовской стреле, снова двинулся на юг.
Он надеялся отыскать Волка.

Глава седьмая

Чем дальше на север уходил Фин-Кединн, тем холодней становилось вокруг.
Прошлой ночью вокруг луны он заметил кольцо, да и звезды мерцали как-то необычайно ярко, такое ему доводилось видеть нечасто. Значит, в скором времени жди метели. Племя Ворона наверняка остановилось на ночлег достаточно рано. Вот и он должен последовать примеру своих соплеменников.
Фин-Кединн миновал скалу Спотыкач близ стойбища племени Кабана и спустился в долину реки Стремительной. Теперь он был менее чем в дне ходьбы от Извилистой реки, где племя Ворона довольно долго простояло в те времена, когда на всех в Лесу наводил страх медведь, одержимый злыми духами. Фин-Кединн вспомнил тот день, когда Ренн и ее брат привели в стоянку двух пленников: волчонка, повизгивавшего в мешке из оленьей шкуры, и негодующего мальчишку…
Река Стремительная не замерзла и с гулким ревом неслась меж скованных льдом берегов, но в Лесу царила странная тишина; Лес словно ждал чего-то. И Фин-Кединн вдруг подумал о том, что за весь день он не видел ни одной птицы, если не считать нескольких последних одиноких лебедей в небе, летевших на юг.
И никого из людей он тоже не встретил. Мороз, видимо, убил тех отвратительных серых бабочек, но люди, пораженные странным недугом, вызывавшим у них ужас при виде собственной тени, по-прежнему опасались выходить из жилищ. Этот их страх передавался и всем остальным. В Лес люди осмеливались зайти только в том случае, если их вынуждал к этому голод.
Так что Фин-Кединн даже обрадовался, когда встретил небольшой отряд охотников из племени Гадюки; трое мужчин и мальчик спешили на запад, чтобы воссоединиться со своим племенем. Добыча у них была невелика — две белки да три лесных голубя, — но они все же заставили Фин-Кединна разделить ее с ними.
— Скоро метель начнется, — сказал один из охотников. — Одному в Лесу оставаться опасно. — Из уважения он не спросил, что вождь племени Ворона делает так далеко от своих соплеменников.
Фин-Кединн отклонил приглашение охотников пойти с ними, а на незаданный вопрос и вовсе внимания не обратил. Зато он сообщил охотникам, что лесные племена намерены зимовать все вместе.
— Мои люди уже вышли в путь; и племени Кабана я об этом сообщил, когда проходил мимо их стоянки, так что теперь и они, наверное, уже в пути; а Даррейн послала весть об этом племенам, обитающим в Сердце Леса. Так что ступайте поскорее в свою стоянку и передайте вождю мои слова: если лесные племена объединятся, они сумеют выстоять даже против Эостры!
То, что Фин-Кединн осмелился вслух произнести ненавистное имя, явно придало охотникам храбрости; тот, что заговорил с ним первым, схватил его за плечо:
— Пойдем с нами, Фин-Кединн. Ты нам нужен. Ты не можешь оставить нас в такую трудную минуту.
— Руководить племенами могут и другие, — сказал Фин-Кединн. — А мне необходимо сперва отыскать того единственного, кто способен уничтожить Пожирательницу Душ. Ибо только он знает все потаенные горные тропы и темные подземные пещеры.
— Кто же это? И куда ты держишь путь?
— На север, — обронил в ответ Фин-Кединн.
И пошел дальше, не дожидаясь следующих вопросов. Он понимал, что время работает против него. А для того, чтобы отыскать того, кто был ему нужен, приходилось полагаться на знания, которые давным-давно уже устарели.
Но Фин-Кединн успел пройти совсем немного, когда его нагнал запыхавшийся мальчишка из племени Гадюки.
— Мой отец сказал, чтобы я отдал это тебе! — выпалил он, едва переводя дух, и протянул Фин-Кединну белку.
Тот поблагодарил мальчика и велел ему оставить зверька себе. Парнишка застенчиво на него глянул и спросил:
— А можно и мне пойти с тобой? Я хорошо знаю северные земли. Я непременно помогу тебе отыскать нужную тропу!
Вождь племени Ворона даже губу прикусил, чтобы не улыбнуться. Он охотился в этой части Леса задолго до того, как этот мальчик появился на свет.
На вид мальчишке было лет двенадцать; нескладные руки и ноги, умные живые глаза. Чем-то немного похож на Торака — того прежнего, три года назад.
— Говорят, ты странствовал дальше, чем кто-либо другой, — снова робко заговорил мальчик. — Бывал даже на Дальнем Севере, на Тюленьих островах и в Высоких Горах. Может быть, все-таки разрешишь мне пойти с тобой?
— Нет, — сказал Фин-Кединн. — Ступай назад. Тебя отец ждет.
Глядя вслед мальчику, медленно бредущему прочь, Фин-Кединн вдруг испытал странную тревогу. Наст как-то странно, чересчур ломко, хрустел под башмаками, и эхо этого хруста, разносясь по Лесу, казалось каким-то слишком громким и резким. И снег тоже выглядел необычно, явственно отливая зеленью.
Фин-Кединн крепче сжал свой посох. Ничего удивительного, что Лес так притих и насторожился.
— Скажи отцу, чтоб поспешил! — крикнул он мальчику в спину. — Вам нужно как можно скорей в стоянку вернуться!
Мальчик обернулся:
— Я знаю! Идет непогода!
— Нет! Ледяной дождь!  Это гораздо страшней любой метели! Так и передай отцу! Ну, бегом!
Фин-Кединн убедился, что мальчик благополучно нагнал своих соплеменников, и стал подыскивать себе место для ночлега.
И, строя шалаш, неустанно молил Всемирного Духа, чтобы Торак и Ренн — где бы они сейчас ни были — тоже успели бы вовремя заметить признаки надвигавшегося ненастья и спрятаться в укрытие.

Глава восьмая

Стоило Ренн проснуться, и дурные предчувствия вновь охватили ее душу.
Было холодно. Слишком холодно. Снег вряд ли пойдет. Прошлой ночью вокруг луны было кольцо. Танугеак, колдунья из племени Песца, объясняла ей, что это кольцо означает грядущую непогоду.
«Видишь, — говорила Танугеак, — луна глубже натягивает капюшон своей парки, пряча лицо в меховой оторочке».
Но что еще хуже — Ренн слышала, как ночью горестно выл Волк. Она никогда раньше не слышала, чтобы он ТАК выл.
Речка Прыжок Лошади начинала замерзать, и на мелководье уже образовалась хрупкая, бледно-зеленая корка льда. На одном из впадавших в реку ручьев Ренн обнаружила расколотый лед и отпечаток лапы, а чуть дальше следы башмаков, совершенно точно принадлежавших Тораку. Это ее озадачило. Интересно, почему Торак сперва шел вниз по течению, а потом вернулся?
Вскоре Ренн вышла к тому утесу над рекой, где находилось логово Волка, и, задрав голову, стала осматривать утес. Она даже повыла немного, но никто из волков ей не ответил, никто даже не выглянул за край утеса. Ренн решила, что волки, должно быть, ушли в Лес и взяли с собой волчат. Однако тревога в ее душе все усиливалась.
Она, правда, немного повеселела, когда нашла ту упавшую сосну, по стволу которой Торак переправился через реку. Тут его следы были куда более отчетливыми и явно совсем свежими, и двигался он своим обычным широким шагом, а значит, с ним наверняка все было в порядке, и, следовательно, Волк ночью выл так печально не из-за него.
Ренн шла по следу Торака до самого устья реки Быстрая Вода. Она не очень хорошо знала эти места, разве что по описаниям Торака: он не раз рассказывал ей, что как раз там впервые встретился с Волком. Но, поднимаясь от реки, примерно на середине склона холма Ренн заметила стрелу, привязанную к березе и указывавшую на восток. Это ее несколько смутило. Наверное, стрелу оставил Торак, думала Ренн, чтобы она знала, в каком направлении идти. Но если это действительно так, если он хочет, чтобы она его нагнала, то почему бы просто не подождать ее?
Она и сама не очень понимала, почему поступает именно так, но прошла мимо указывавшей на восток стрелы и даже осматривать ее не стала. Она быстро продвигалась в прежнем направлении, но, к своему глубокому разочарованию, больше следов Торака не обнаружила. В эту сторону он явно не пошел.
Ренн вернулась к той березе, где была привязана стрела, да так и замерла на месте. Стрелу кто-то привязал стеблем черного паслена, смертельно опасной травы, которой особенно любят «пользоваться» Пожиратели Душ — и более других Сешру, мать Ренн. Торак никогда бы эту траву и в руки не взял. Значит, этот знак оставил не он. Да и стрела, похоже, не его.
Порывом ветра у Ренн сорвало с головы капюшон парки; по спине сразу пробежал леденящий озноб. Этот ветер успел подняться, пока она искала след Торака. Взглянув на угрожающе потемневшее небо, Ренн поняла, что надвигается метель. Значит, надо немедленно, прямо здесь строить шалаш и пережидать непогоду. Нет, нельзя! Ведь тогда она еще больше отстанет от Торака!
И Ренн, с трудом сопротивляясь все усиливавшейся тревоге, решила на время забыть об осторожности и обо всем, что успела узнать за свою недолгую жизнь, и продолжить поиски своего друга.
Несмотря на разбушевавшийся ветер, ей вскоре действительно удалось отыскать след Торака; по этому следу она спустилась по склону холма в долину и там ненадолго остановилась под огромным настороженным падубом, чтобы перевести дыхание. Однако ее не покидало ощущение того, что она все-таки поступает неправильно. Полдень только что миновал, а вокруг уже как-то странно потемнело, точно наступали сумерки. И снег приобрел странный, зеленоватый оттенок. И за весь день Ренн не встретила в Лесу ни одного живого существа.
Будь рядом с ней Фин-Кединн, он давно бы уже велел ей остановиться и готовиться к ночлегу. «Первое правило того, кто хочет выжить, — сказал он ей как-то, — это ни в коем случае не затягивать строительство убежища до той минуты, когда будет уже поздно его строить».
А здесь, кстати, было очень даже неплохое место для ночлега. Вот на этой полоске ровной земли под падубом вполне можно устроить шалаш; хотя до реки, пожалуй, и далековато.
Ренн задумчиво покусала губу. Потом крикнула:
— Торак! — Он, разумеется, не отозвался, но она крикнула снова: — Торак!
И сердито швырнула на землю свои пожитки. Ну почему, почему он ушел без нее? И почему она так и не смогла его догнать?
Только теперь, когда она наконец решила остановиться и строить шалаш, она поняла, как мало времени у нее осталось.
«Ничего, Ренн! Ты же знаешь, что и как нужно делать! — сказала она себе. — Сперва костер. Разожги его прямо сейчас , пока еще не слишком устала от рубки веток, а возле него потом построишь шалаш. Трутница полна, парка у тебя теплая, и приличный запас сушеных шампиньонов заботливо завернут в бересту, так что можно особо не беспокоиться о растопке — достаточно будет высечь кремнем хоть одну искру».
Все это, конечно, оказалось весьма кстати. Деревья уже стонали от порывов злющего ветра, который старался сорвать с Ренн одежду, пытался побольнее хлестнуть ее ветками по лицу. Этот противный ветер явно хотел, чтобы она потерпела неудачу.
Стиснув зубы, Ренн разожгла костер и вытащила из-за пояса топор.
«Теперь шалаш. Ничего, всего-то и нужно наклонить молодые деревца да связать их гибкими ивовыми прутьями, а наверху оставить отверстие, чтобы дым выходил. Шалаш должен получиться длинным и низеньким, чтобы выдержать натиск ветра; верхушки деревьев придется, пожалуй, срезать, иначе этот ветер весь ее шалаш мигом разнесет. Ох, простите, древесные духи, вам лучше сразу поискать себе новые дома! Так, теперь боковины закроем широкими еловыми лапами, дырки заткнем папоротником, а сверху для прочности положим еще несколько стволов молодых деревьев…»
Несмотря на мороз и ветер, Ренн так вспотела, что пот стекал по телу ручейками. Ей еще многое нужно было успеть сделать, а деревья над головой уже вовсю трещали и скрипели. Казалось, и они тоже чем-то напуганы.
Стараясь держаться спиной к пронизывающему ветру, Ренн сделала для своего убежища нечто вроде грубой дверцы-заслонки из веток ели и орешника и заползла внутрь, предварительно затащив туда изрядный запас топлива и целую кучу еловых ветвей для постели. Шалаш тут же наполнился дымом; дым стлался по земле, словно тоже боялся выползти наружу через отверстие, оставленное в кровле. Мучительно кашляя, Ренн закрыла входное отверстие, и через некоторое время дым все же стал понемногу улетучиваться; дышать стало легче.
Ренн успела построить довольно большой шалаш, в нем вполне хватило бы места и Тораку — если бы он вдруг вернулся и ему тоже понадобилось убежище. Только теперь, переделав все дела, она поняла, что заблуждалась: Торак не вернется, он давно уже ушел вперед.
«Вода!» Она произнесла это слово вслух, пытаясь разогнать свои страхи. Но река была слишком далеко. Ничего, придется растопить снег. Стащив через голову парку, Ренн сняла с себя нижнюю куртку и затянула потуже шнурки в рукавах и у горловины, так что куртка превратилась в некое подобие бурдюка. Парку она снова быстренько надела на себя и выползла наружу, прямо в жестокую пасть бури.
Ветер швырял в нее сломанные ветки и больно хлестал по лицу ледяными иглами. Ренн доверху набила снегом свой «бурдюк» и заползла обратно в шалаш. С помощью запасной тетивы она подвесила «бурдюк» к самому толстому из пригнутых ею к земле стволов, на котором, собственно, и удерживался весь шалаш, а под него подставила наскоро свернутый из бересты сосуд, чтобы туда стекали капли растаявшего снега.
Ветер прямо-таки визжал снаружи. Шалаш содрогался под его порывами. Ренн услышала, как Всемирный Дух, раздвинув тучи, швырнул вниз горсть града; градины громко застучали по крыше шалаша. Ренн съежилась, поджав колени к груди и шепотом умоляя Великого Духа пощадить Торака и Волка.
На крышу шалаша вдруг рухнуло что-то тяжелое.
Ренн испуганно вскочила. Похоже, это не просто ветка дерева.
Натянув капюшон, она отодвинула входную заслонку и выглянула наружу.
Град ударил ей прямо в лицо.
Вот только это был вовсе не град, это был ледяной дождь  — дождь, который еще на лету превращался в лед, моментально покрывая плотной коркой все, к чему прикасался.
Пытаясь хоть как-то уберечь лицо от жалящих капель, Ренн увидела, что этот ледяной дождь как бы сковывает тяжелым панцирем ветки деревьев и кустов, стволы и корни. Многие деревья уже успели согнуться почти до самой земли, и даже на парке Ренн моментально образовалась ледяная корка.
Она ощупью, не снимая рукавиц, стала искать то, что с таким шумом упало на крышу ее шалаша. И вскоре нащупала какой-то обледенелый комок, явно не похожий на ветку. Она подтащила комок к себе.
И из него донеслось хриплое карканье.

* * *

Крылья Рек и все ее тело были покрыты льдом, но как только Ренн втащила птицу внутрь шалаша и слегка ее отряхнула, от перьев тут же повалил пар.
Дрожа от пережитого страха, ворониха свернулась клубком на коленях у Ренн. И Ренн, глядя в темные глаза птицы, видела или, точнее, чуяла в них не просто страх перед надвигающейся бурей. Но откуда здесь взялась Рек? Почему она одна? Где она побывала? И где сейчас Торак?
Небеса расколола яркая вспышка молнии, раздался оглушительный раскат грома. Казалось, весь Лес взревел; такого Ренн не слышала еще никогда в жизни. С громким треском ломались деревья, то и дело слышались глухие удары падавших стволов.
И вдруг Ренн совершенно отчетливо услышала в реве бури чей-то голос. И напряженно прислушалась. Неужели это Торак? Может ли быть такое? Неужели это он зовет ее по имени, пытаясь перекричать вой ветра?
Но вылезти сейчас наружу было попросту невозможно. Нет, это безумие…
И все же… вдруг Тораку нужна ее помощь?
Ренн выхватила из костра горящую ветку.
Яростный штормовой ветер сбивал с ног. Лес пытался выстоять, сопротивляясь атаке чудовищной ледяной бури. Деревья раскачивались, тщетно пытаясь сбросить ледяной панцирь, становившийся все толще. Ветки ломались под его тяжестью. Совсем рядом с шалашом рухнула, треснув, как щепа для растопки, большая сосна. И даже ветви огромного падуба склонились так низко, что казалось, ствол дерева вот-вот разломится пополам.
— Торак!  — пронзительно крикнула Ренн. Но ледяной ветер сорвал с губ его имя и унес прочь, точно сухой листок. — Торак!
Нет, звать его было безнадежно.
Вспыхнула молния, и из кроны падуба на Ренн вдруг глянуло чье-то лицо. Обледеневшие волосы. Глаза, полные злобной угрозы.
Ренн невольно вскрикнула.
Загрохотал гром.
Токорот спрыгнул с ветки и тут же исчез в темноте.
Падуб застонал и все-таки сломался.
Ренн попыталась отскочить, но немного не успела, и одна из крупных ветвей рухнула ей на ногу, прямо-таки пришпилив ее к земле.
Ренн сопротивлялась изо всех сил, но дерево держало крепко. А топор свой она оставила в шалаше. Она попробовала перерубить ветку ножом, но замерзшая древесина оказалась твердой, как гранит, и лезвие попросту отскакивало от нее. Тогда Ренн попыталась подкопать землю под придавленной ногой, но земля тоже была твердой, как камень, и лихорадочные усилия девушки ни к чему не привели.
А ледяная корка на одежде становилась все толще; она клонила Ренн к земле, высасывая из ее тела тепло и жизнь.
— Торак! — отчаянно закричала Ренн. — Волк!
Ветер резко, точно хлыстом, ударил ее по губам и унес эти слова куда-то в ночь.

Глава девятая

Склон холма ниже того места, где находился Торак, являл собой непроходимый завал из стволов и веток упавших деревьев, принесенных течением.
Он столько времени потратил напрасно, пытаясь найти хоть какие-то следы своего брата Волка, а теперь даже вниз спуститься не мог. Ясное дело, сам-то Волк легко перебрался через эту преграду, а вот если он, Торак, попробует это сделать, то, пожалуй, может и погибнуть под грудой гнилых стволов и ветвей.
«Вот дурак!» — выругал он себя.
Некоторое время назад он прошел мимо отличного места для ночлега — это был удобный, ровный участок земли под развесистым падубом, — но ему так хотелось поскорее отыскать Волка, что он решил не останавливаться. Самое странное — он ведь прекрасно понимал, что совершает ошибку, но все-таки совершил ее!
Ветер срывал с него капюшон, сверху сыпались сломанные ветки. Деревья предупреждающе ревели: «В укрытие! Скорее!» 
Вдруг на плечо ему рухнул Рип и так в него вцепился, что Торак чуть не упал.
Рип громко каркнул. Выглядел он измученным и каким-то ужасно грязным. И Торак вдруг подумал: а как долго Рип и Рек преследовали того филина?
Ворон вдруг сорвался с его плеча и полетел куда-то вверх по склону холма.
Но ведь именно оттуда Торак и пришел. Может быть, Рип хочет, чтобы он вернулся к своей прежней стоянке, пока еще есть время?
«Кра-кра! Следуй за мной! »
И Торак последовал за ним.
Свет вокруг стал каким-то странно тусклым, так что почти ничего не было видно. С трудом продираясь сквозь подлесок, Торак следил лишь за белым пером в крыле Рипа. А потом вдруг пошел этот град.
Да нет, не град! Это был самый настоящий ледяной дождь ! Капли, падавшие с небес, мгновенно замерзали на лету.
«Ничего себе!» — с тревогой подумал Торак.
Согнувшись чуть ли не до земли, он с трудом взбирался по склону вверх, но уже понимал, что дальше идти не сможет. Нужно было немедленно найти хоть какое-то укрытие: ямку, валун — и переждать непогоду.
Он бы прошел мимо этого шалаша, если бы не Рип, который уселся на крышу жалкого, почти распластанного по земле убежища.
Шалаш?  Торак не верил собственным глазам. Он узнал тот ровный участок земли, хотя сейчас он и выглядел совершенно иначе, и тот падуб, который был теперь расколот надвое. Но ведь здесь только что не было никакого шалаша! Он был совершенно в этом уверен!
При вспышке молнии Торак увидел нечто вроде дверной заслонки, подпертой для прочности камнем. Отодвинув ее, он сунул внутрь Рипа и следом заполз сам.
Когда он закрыл входное отверстие, взвизгивания ветра стали вроде бы немного тише, но грохот ледяных капель по стенкам шалаша по-прежнему был оглушительным. В шалаше никого не было, но, судя по не потухшему еще костру, тот, кто разжег здесь огонь, не мог уйти далеко.
И эти люди знали, что делали. Когда Торак стряхнул со своей одежды ледяную корку, он увидел, что костер разведен на подложке из хвороста, отделявшей его от замерзшей земли, а по кругу обложен камнями, чтобы огонь не расползался и не поджег шалаш. Топливо лежало по одну сторону от огня, а по другую, но не слишком близко, были подвешены на просушку лук и колчан со стрелами. Из нижней, нательной, куртки был сделан бурдюк для таяния снега, и из него капала талая вода, собираясь в наскоро скрученном из бересты сосуде, который был уже наполовину полон.
Рип тем временем принялся клевать спальный мешок. Мешок шевельнулся. И оттуда выглянула Рек. Вороны нежно приветствовали друг друга гортанным воркованием и касанием клювами. У Торака екнуло сердце. Откуда здесь Рек?
А этот лук? И знакомая куртка?
Ренн! 
Это же ее шалаш! Ее лук и ее стрелы! Вон там она раскрошила для Рек лепешку из лосося. И, хорошо зная вороватый характер воронихи, на всякий случай прижала топором мешок с провизией, чтобы Рек туда не залезла.
Но она оставила здесь все свои вещи и оружие, значит, далеко уйти она никак не могла.
По спине у Торака пробежал неприятный холодок. Зимой можно отойти и совсем недалеко  от жилища, но этого в метель будет вполне достаточно, чтобы погибнуть. У каждого племени есть немало историй о том, как люди теряли дорогу в снежной круговерти, а потом их окоченевшие трупы находили в нескольких шагах от стоянки.
Рядом с охапкой топлива Ренн воткнула несколько палок — видимо, чтобы использовать их в качестве факелов. Торак сунул один из них в красные угли костра, поджег и, оставив в шалаше обоих воронов и все свои пожитки, с топором в руках прямо-таки заставил себя выползти наружу, под удары ветра и ледяного дождя.
— Ренн! — громко звал он, понимая, что она может находиться совсем рядом, но все равно его не услышит.
Ветер яростно швырял в Торака сломанные ветки, словно поняв, кого он ищет. Сгибаясь пополам, чтобы как-то сопротивляться порывам ветра, Торак обошел шалаш кругом. Факел, разумеется, тут же погас, и вряд ли можно было хоть что-то разглядеть даже на расстоянии пары шагов.
Торак сделал еще круг, чуть расширив территорию поиска. И снова ничего.
Когда он совершал третий заход, сверкнула молния, и в гуще ветвей сломанного падуба вроде бы мелькнуло что-то красное.
Торак упал на колени, изо всех сил раздвигая и ломая обледенелые ветки.
— Ренн! 

Глава десятая

Она, похоже, уже не дышала. Глаза ее были закрыты, губы посинели. И лишь когда Торак с трудом втащил девушку в шалаш и прижал пальцы к ее шее под самым ухом, он сумел уловить в ее теле слабое биение жизни.
Он снова громко позвал ее по имени. Она не ответила. Страшный холод загнал жизнь в самые глубины ее тела. И этот холод убьет ее, если он, Торак, не сумеет быстро ее согреть.
Одежда Ренн все еще была покрыта жесткой ледяной коркой. Торак стащил с нее парку, затем сорвал с себя и парку, и нижнюю куртку из тонкой птичьей шкурки, еще хранившую тепло его тела, и быстро натянул эту куртку на Ренн. Затем он снял с нее верхние штаны и побыстрее засунул ее в спальный мешок, после чего принялся проверять, нет ли у нее на лице и руках следов обморожения. К счастью, ничего страшного он не обнаружил.
Потом он палкой выкатил из цепочки камней, окаймлявших костер, один горячий камень и, завернув его в свой пустой бурдюк для воды, сунул этот теплый сверток внутрь спального мешка, прямо на живот Ренн. Затем он проворно раскатал свой спальный мешок и старательно закутал им Ренн, а предварительно еще и спину ей растер. Больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы она очнулась.
Наконец веки Ренн затрепетали. Она открыла глаза, посмотрела на Торака, но, похоже, его не узнала.
Выкатив из костра еще один горячий камень, Торак бросил его в талую воду. Над водой с шипением поднялись клубы пара. А Торак, отыскав в своем мешочке с целебными снадобьями и травами сушеную таволгу, бросил щепотку в горячую воду, немного выждал и отлил несколько глотков исходящей паром жидкости в плошку. Затем приподнял голову Ренн и влил несколько капель ей в рот. Она закашлялась, но проглотила. Торак заставил ее выпить еще немного теплого настоя и почувствовал, что ее стала бить дрожь. Только теперь он смог вздохнуть с облегчением: дрожь — это хорошо.
Шалаш был низенький, да его еще и придавило сверху ветвями сломанного падуба, так что сидеть Тораку приходилось, согнувшись в три погибели, пока он поил Ренн настоем таволги, бережно поддерживая ее за плечи. Постепенно щеки девушки чуть порозовели, а губы утратили тот зловещий синеватый оттенок. И теперь, глядя на Торака, она уже явно понимала, кто перед нею.
— Ты скоро поправишься, — сказал ей Торак. Ему и самому хотелось это услышать, чтобы действительно поверить в то, что она поправится.
Ее глаза остановились на его перевязанной голове.
— Ты меня нашел… — пробормотала она.
— А ты шалаш построила. И Рип меня к нему привел.
Услышав свое имя, ворон вытянул шею и горделиво распушил перья на груди.
Торак старательно счистил лед со своей парки и с парки Ренн; потом ее парку он выложил у самого огня, чтоб немного подсохла, а свою сразу надел прямо на голое тело. Это оказалось не слишком приятно — парка совершенно заледенела и была еще влажная изнутри, — но свою нательную рубаху из птичьей кожи он отдал Ренн.
Потом Торак достал и разделил несколько лепешек из лосося, а Ренн угостила каждого из воронов и торжественно поблагодарила Рипа за то, что он привел к ней Торака. Ела она уже сидя и лепешку свою держала обеими руками, точно белка орех. Рукава нательной куртки Торака болтались у нее на запястьях, лицо раскраснелось, высохшие волосы торчали в разные стороны, точно щупальца какой-то разъяренной морской твари. Торак смотрел на нее и думал, что уже от одного ее присутствия ему становится теплее.
Костер тем временем почти погас, и Торак торопливо подбросил в него еще топлива. А снаружи продолжала бушевать ледяная буря, терзая Лес. Представив себе, что сейчас творится вокруг, Торак почувствовал, как по спине у него поползли мурашки: этот ветер и ледяной дождь вполне могли убить Ренн! Они и так чуть ее не убили!
Когда он сказал, что очень жалеет о своем поступке, что зря он ее оставил, а сам ушел, она как-то странно на него посмотрела и долго-долго молчала. А потом стала рассказывать, что случилось после его ухода: о том странном недуге, который заставлял людей бояться собственной тени, о намерении Фин-Кединна куда-то в одиночку отправиться и о его нежелании что-либо ей объяснить. А Торак, которому тоже невмоготу было молчать, поведал Ренн о нападении филина и о гибели Темной Шерсти и волчат.
Ренн слушала молча; она явно была потрясена.
— И все трое погибли? — наконец промолвила она.
Торак кивнул.
— Не знаю, как Волк сумеет это пережить.
— Все трое… — тихо повторила Ренн.
Но она не зря была племянницей Фин-Кединна: Торак видел, что она уже пытается понять, что же все это значит.
— А тот филин… — Она задумчиво посмотрела на Торака. — С ним ведь наверняка что-то не так!
— Да, я видел его глаза. Совершенно пустые…
— Ага, значит, это не злой дух.
— Нет, вряд ли.
— Интересно, что Эостра с ним такое сделала? — Ренн говорила заинтересованно, словно колдунья, пытающаяся понять, в чем заключается хитрость ее более опытной товарки. Торак просто восхищен был тем, как быстро она пришла в себя. — Ты говорил, он полетел на юг? — спросила она.
— Да. И Камешка с собой унес — для того, по-моему, чтобы Волка за собой сманить. Волк, я думаю, как раз под эту бурю и угодил. Если вообще жив остался…
Ренн внимательно на него посмотрела. Теперь она снова стала прежней, от колдуньи в ней не осталось и следа.
— Он жив, — твердо сказала она. — Волк сумеет о себе позаботиться.
Торак не ответил. В ушах у него звучал горестный вой Волка. Похоже, Волку теперь все равно, останется он жив или погибнет.
И Тораку, скорчившемуся в темном шалаше над слабо мерцающим костерком, вдруг послышался в реве ветра и стуке ледяного дождя чей-то дикий хохот.
— Ох уж эта буря! — проворчал он. — Наверняка ее Эостра наслала. Тебе не кажется?
Темные, как у ворона, глаза Ренн гневно блеснули:
— Неужели она весь Лес ледяными оковами сковать решила?
Оба помолчали, слушая, как с треском ломаются деревья под тяжестью налипшего льда.
— После того, как ты ушел, — сказала Ренн, — она посылала нам знаки.
— Я, по-моему, видел один. Похожий на остроконечный зигзаг или на птицу. Вырубленный в стволе тиса.
Ренн молчала, и Торак почувствовал: она пытается решить, что можно ему сказать, а о чем лучше умолчать.
— Этот знак, — тихо сказала она, — означает, что Эостра устроила свое Логово на Горе Духов.
Гора Духов. Торак никогда о ней не слышал, но от одного названия у него все похолодело внутри.
— Фин-Кединн говорил мне, что эта Гора священна для всех горных племен, — продолжала Ренн. — Он считает, что если бы мы сумели эти племена отыскать, то они, возможно, помогли бы нам выйти к этой горе.
Торак слушал ее как бы вполуха; он размышлял о том, что в этой горе наверняка есть пещеры. И от этой мысли ему стало совсем не по себе. Дважды он решался зайти в глубь горной пещеры: однажды еще в детстве, когда для победы над тем медведем ему нужно было найти каменный зуб, а во второй раз — на Далеком Севере, чтобы спасти Волка. И оба раза Ходец предупреждал его: «Стоит тебе туда войти, и целым ты уже никогда не будешь». Торак понимал, что Ходец, конечно, безумен, но все же порой проявлял редкое здравомыслие. И его предупреждения были отнюдь не безосновательны. И Торак вдруг отчетливо понял: если он по-прежнему не будет обращать внимание на предостережения Ходца — если снова решится войти в пещеру, — то челюсти земли сомкнутся навсегда, и тогда ему из этой пещеры уже не выбраться.
Услышав, что Ренн громко окликает его, он с трудом заставил себя прогнать эти мысли и вернуться к действительности.
— С тобой все в порядке? — спросила она.
— Да, конечно, — солгал он.
Она взяла его за руку. Пальцы у нее были тонкие и теплые. Торак чувствовал, как из них в его тело и душу перетекает некая сила.
— Торак, — сказала Ренн, — я не знаю, что Эостра собирается делать на этой горе, но одно мне совершенно ясно: она намерена во что бы то ни стало нас разделить, разлучить тебя со мной и с Волком. Ей нужно, чтобы ты остался в одиночестве, ибо только так она сможет заполучить твою блуждающую душу. Но ей это не удастся!
И они еще долго сидели бок о бок у огня, а ледяная буря яростно сражалась с истерзанным Лесом. Потом Ренн уснула, но Торак продолжал бодрствовать. Пока что они с Ренн были в безопасности. А Волк? Тораку казалось, что связь между ним и Волком подобна тонкой хрупкой нити, протянувшейся в ночи, и ледяные пальцы Эостры уже тянутся, чтобы схватить эту тонкую нить и порвать ее.

Глава одиннадцатая

Ясный Жестокий Холод наступал на Лес, стремясь его уничтожить. Холод сокрушал деревья и заставлял птиц камнем падать на землю. Холод набрасывался на Волка, запуская ему под шерсть свои страшные ледяные когти.
Ну и пусть. Теперь ему все равно, что с ним станется.
Сперва он долго, бесконечно долго бежал, вынюхивая след того филина и надеясь услышать хотя бы самое тихое попискиванье своего детеныша. Но так ничего и не услышал. А теперь все его надежды отыскать нужный след уничтожил этот Ясный Жестокий Холод.
Волк поднялся на вершину холма. Сосны так и ревели вокруг; под большим валуном пряталось чье-то небольшое Логово. Даже не остановившись, даже не принюхавшись, нет ли поблизости медведя, Волк нырнул в это Логово и обнаружил там лишь груду старых разгрызенных костей и старый помет.
Он понимал, что Большой Бесхвостый наверняка ищет его, но даже мысль о Бесхвостом не могла поднять ему настроение. Темная Шерсть и волчата погибли. Больше всего на свете Волку хотелось, чтобы они к нему вернулись, но они теперь превратились в Недышащих . А он никак не мог примириться с тем, что это возможно. Что Темной Шерсти и волчат… больше нет. 
Волк закрыл глаза. Ему тоже хотелось больше не быть .

* * *

Торака разбудила тишина.
Он совсем замерз — костер почти потух, а шалаш еще сильнее просел, так что крыша почти касалась самого Торака. Собственное дыхание в этой застывшей от холода тишине показалось ему очень громким; каждый выдох инеем оседал у него на лице.
Дверная заслонка намертво примерзла. Торак стал прорубать выход топором и, разумеется, разбудил Ренн; она испуганно села и, прежде чем он успел предупредить ее, стукнулась лбом об осевшую крышу шалаша.
Обхватив себя покрепче руками и лязгая зубами от холода, Торак выполз наружу — навстречу яркому сиянию закованного в ледяной панцирь Леса.
Проклятая буря поломала немало деревьев, превратив острые обломки в сверкающие ледяные копья. Она уничтожила целые рощи, и теперь они казались причудливыми нагромождениями обледенелого хвороста. Деревья, ветви, листья — все было прочно заперто в ледяной тюрьме, созданной ненавистной Эострой.
Торак медленно выпрямился и сделал несколько шагов. Лед под башмаками был твердый, как камень. Холод обжигал легкие, в носу нестерпимо щипало. Все вокруг сверкало и так слепило глаза, что казалось, в мозг вонзаются острые ножи. Куда ни повернись, всюду обломанные изувеченные деревья вспыхивали тысячами ледяных искр. И невозможно было не признать, что этот истерзанный Лес обладает странной, поистине ужасной красотой.
— Ты чувствуешь их души? — услышал Торак голос Ренн и молча кивнул.
В воздухе корчились тысячи душ погибших деревьев, тщетно искавших новые убежища.
— Они не могут войти в молодые деревца, — сказала Ренн. — Им ледяная корка не дает.
— И что же им делать?
— Не знаю. Будем надеяться, что скоро начнется оттепель.
Но Торак совсем не был в этом уверен. Какая там оттепель! Мертвенный безветренный холод воцарился над землей. И это, несомненно, было делом рук Эостры.
Заслонив глаза ладонью, Торак заметил внизу, на склоне холма, маленького олененка. Он скользил на своих неустойчивых ножках, испуганный видом этого нового мира и этим предательским льдом, а его мать, изголодавшись, все пыталась добыть мох и долбила лед острыми передними копытцами. Но пробиться не могла.
Торак подумал о леммингах, оказавшихся в ловушке подо льдом; о бобрах, запертых в своих подводных домах.
И еще он подумал о Волке.
Рип и Рек вылетели из шалаша и устроились на ветке поблизости, осыпая с нее звенящие ледяные осколки. И этому звону долго еще вторило лесное эхо.
Вдруг Ренн громко окликнула Торака, и ее голос показался ему странно пронзительным от звучавшей в нем тревоги.
Она стояла на четвереньках в десяти шагах от него возле валуна и вглядывалась в путаницу колючих ветвей, которые к этому валуну прибило ветром. Торак подошел ближе, и она нервно воскликнула:
— Погоди! Не смотри…
Он отодвинул ее плечом. Среди ветвей виднелся клочок серо-черной шерсти. Шерсти Волка.
Ренн потянула Торака за руку. Он вырвался и стал яростно, голыми руками разгребать завал, стремясь добраться до того, что там лежало, покрытое ледяной корой.
Ренн, угрем нырнув в колючие заросли, опередила его.
Тораку показалось, что весь его мир съежился до размеров серой шкурки, лежавшей под скалой.
И тут он услышал голос Ренн, доносившийся словно издалека:
— Это не Волк, Торак. Это не Волк!
Осторожно, пятясь назад, она выползла из норы, сжимая в рукавице кусок волчьей шкуры.
Это была полоска шириной примерно с ладонь, скатанная в трубку и промерзшая насквозь.
— Ее туда специально подложили, — сказала Ренн. — Словно кто-то хотел, чтобы мы непременно ее нашли. Смотри, как тщательно она выделана, а края даже проткнуты шилом, как для шитья. Похоже на чей-то племенной знак.
— Да, так и есть.
Торак взял у нее скатанную шкуру и попытался ее развернуть. Сверток затрещал, и оттуда что-то выпало. У Торака все поплыло перед глазами, когда, наклонившись, он поднял с земли маленький амулет хранителя племени Тюленя. О, как хорошо был ему знаком этот поворот гладкой тюленьей головы! Как часто в детстве он пересчитывал крохотные когти на ластах искусно вырезанного зверя. С трудом подняв глаза, он сказал: — Эти вещи принадлежали моему Отцу.
Ренн с изумлением уставилась на него.
— Его мать была из племени Тюленя, и он всегда носил этот амулет. — Торак мучительно сглотнул. — Это он оставил его здесь — как знак нам. Он ведь уже несколько раз просил меня о помощи, а я ему не помог. Я отправился искать Волка…
— Ты должен был это сделать, — сказала Ренн. — Волку ты сейчас нужен больше всего.
— Но я отвернулся от своего Отца… — горестно продолжал Торак. — Вот почему он оставил мне это.
— Нет! — Голос Ренн звучал почти жестко. — Это оставил не он. Это токороты.
— Откуда ты знаешь? — крикнул Торак. — Ну откуда тебе-то знать?
— Я, конечно, не могу быть совершенно уверена. Но я точно знаю: Эостра по всему Лесу разослала своих токоротов. И того филина тоже послала она, и ледяной дождь. А цель у нее одна: разлучить нас. Но пока ей сделать это не удалось . И разлучить нас с Волком ей тоже не удастся!
— А мой Отец? — растерянно спросил Торак. — Как же мой Отец?
Ренн отвернулась, посмотрела на искалеченный Лес, потом снова повернулась к Тораку:
— А это, возможно, вовсе и не он.
— А если он? Что тогда?
— А если это он, — сказала Ренн, не моргнув глазом, — то ты все-таки поступил правильно, когда пошел искать Волка. Потому что Волк жив! А твой отец мертв. А с мертвыми иметь дело нам нельзя.
Глаза Торака гневно сверкнули, но Ренн ни на шаг не отступила и взгляда не отвела.
— Он мертв, Торак. Мертв. И как бы ты ни хотел, ничто уже не сможет вернуть его назад. Волку, живому Волку, ты нужен гораздо больше!

* * *

Храня недоброе, колючее молчание, они вернулись к шалашу. Потом собрали столько топлива, сколько могли унести с собой, и Ренн сделала для них обоих маски из кусков мягкой оленьей кожи, чтобы защитить глаза от ледяного сияния. Торак тем временем проверил, сколь велики у них запасы провизии: мешочек с лесными орехами, несколько лепешек из лосося, несколько ломтиков вяленой конины да немного брусники. Он хотел забрать с собой тот — отцовский! — клочок волчьей шерсти, но Ренн покачала головой:
— Нет, Торак. Нельзя брать себе вещи мертвого!
И он подчинился этому требованию, но амулет в виде тюленя решил все же оставить себе. Ренн, взглянув на него, возражать не стала. Она лишь попросила Торака непременно завернуть амулет в рябиновую кору, прежде чем он сунет его в свой мешочек с целебными снадобьями.
Торак чувствовал, как сильно ей хочется вновь наладить отношения между ними, но продолжал упрямо молчать. Она же не слышала, как Отец звал его в ночи! Разве может она это понять?
Ледяной дождь уничтожил всякую надежду отыскать след Волка, но за день до бури Волк шел на юг, туда они и решили направиться.
Однако сделать это оказалось почти невозможно. Лед, злобный родственник снегопада, посылал им в глаза тысячи острых осколков, когда они проламывались сквозь замерзший подлесок. Лед заставлял их без конца падать и больно их наказывал, когда они падали. Вскоре оба покрылись синяками и ссадинами, но пройти сумели совсем немного.
Время от времени Торак останавливался и воем звал Волка: «Я ищу тебя, брат мой!»  Но Лес возвращал его призывы назад без ответа.
Наконец они добрались до замерзшей реки. Торак увидел труп дикого селезня, запутавшегося в обледеневшем тростнике. Блестящая зеленоватая головка селезня вмерзла в лед. Торак приложил руки к губам и завыл еще громче.
Ответа не последовало.
Лед на реке оказался таким скользким, что на тот берег им пришлось перебираться на четвереньках. Но подняться они так и не смогли: выход на берег оказался перекрыт стволом рухнувшей березы. Ничего не оставалось, как пойти вверх по течению.
Торак звал Волка до тех пор, пока совсем не охрип.
— Ты только не умолкай, — сказала ему Ренн. — Он непременно тебя услышит. И ответит.
Но Волк не отвечал, и Торак боялся, что никогда уже не услышит его ответного воя. Они находились теперь в долине реки Красная Вода; именно здесь тот одержимый злым духом медведь убил его Отца. Возможно, Волк тоже встретил свою смерть именно здесь.
Около полудня деревья немного расступились; снова подул пронзительный холодный ветер, гремя обледенелой листвой. Этот ветер прилетел со стороны водопадов. Значит, они уже почти достигли края Леса.
Вскоре они оказались в сосновой роще, где ледяная буря поломала много деревьев. Впереди торчал здоровенный валун, с которого свисали сосульки длиннее охотничьего копья.
А за валуном они нашли Волка.

Глава двенадцатая

Волк был жив, но жизнь едва теплилась в нем.
Его шерсть покрывала ледяная корка, морда совершенно заиндевела. Торак топором разбил лед вокруг него. Услышав звон льдинок, отлетавших от валуна, Волк открыл глаза. И Ренн, встретившись с ним взглядом, была потрясена: глаза Волка казались совершенно пустыми и не вспыхнули, даже когда он увидел Торака.
Застыв от ужаса, Ренн смотрела, как Торак подполз к Волку и пытался — взглядом, прикосновением, тонким поскуливанием — его приободрить. Но Волк лишь слегка шевельнул хвостом.
— Надо поскорее его согреть, — сказал Торак, руками сдирая лед с волчьей шкуры.
— Хорошо. Я разожгу костер, — предложила Ренн, — а ты пока построй прямо над ним шалаш.
Они работали молча. Торак притащил несколько поваленных бурей молодых деревьев, сколол с них лед и прислонил к валуну, прикрывая Волка от ветра. Ренн тем временем успела, хотя и не слишком удачно, разжечь неуверенно дымящий костерок. В тепле от шерсти Волка повалил пар, но глаза его по-прежнему оставались безжизненными; в них не вспыхнуло ни искорки любопытства; казалось, в них навсегда погас тот янтарный огонь.
Ренн придвинула к волчьему носу вкусную лепешку из лосося. Но Волк и на угощение никакого внимания не обратил. Ренн охватила настоящая тревога. Она попыталась соблазнить Волка горстью сушеной брусники, но он даже не посмотрел на ягоды. А когда Рип и Рек, подкравшись потихоньку, принялись поспешно их склевывать, у него даже усы не дрогнули.
— Хвала Великому Духу! Мы вовремя успели его найти, — сказал Торак, закончив возню с шалашом, заползая внутрь и закрывая за собой входное отверстие. — Ему станет лучше, как только он согреется.
Ренн с сомнением прикусила губу и попросила:
— Дай мне свой рожок с охрой. Я попытаюсь совершить исцеляющий обряд.
Чувствуя, что Торак внимательно следит за ее действиями, она вытряхнула на ладонь немного охры, втерла ее в шерсть на лбу Волка и принялась бормотать магические заклинания.
— Ну что? Теперь он поправится, правда? — с детской надеждой спросил Торак, когда Ренн умолкла.
Она не ответила. Она не могла сказать ему, что у Волка больна душа, истерзанная горем. А когда больна душа, от этого можно и умереть.
Взошла луна. Ренн и Торак забрались в спальные мешки, и Торак одной рукой обнял Волка, пытаясь его успокоить. Он прижался к нему всем телом и что-то говорил по-волчьи — так когда-то и Волк успокаивал его самого. И порой Волк чуть-чуть шевелил хвостом в знак благодарности, но Ренн видела, что силы постепенно оставляют его.
Утро следующего дня было ясным и морозным; никакой оттепелью по-прежнему не пахло. Как только первый утренний свет прокрался в шалаш, Ренн, глянув на Волка, поняла, что ему ничуть не лучше, и вся похолодела от страха.
Торак тоже, видимо, это понял, но не сказал ни слова. Хотя Ренн и так догадывалась, что он уже видит перед собой бездонную, черную пропасть — свое будущее без Волка.
Понимая, что съестных припасов у них маловато, Ренн решила сходить в Лес и поставить несколько силков. Тораку не хотелось оставлять Волка, так что она пошла одна, но пообещала далеко не отходить; да она и сама опасалась нападения токоротов. Вернувшись, Ренн испробовала все целительные заклинания, какие знала. Волк подчинялся ее действиям, разве что ухом иногда дергал. Ему было все равно.
— Я сделала все, что могла, — наконец призналась Ренн.
— Наверняка есть и еще какие-то способы, — настаивал Торак.
— Если и есть, то мне они не известны.
— Но ведь ему сейчас явно лучше, чем было, когда мы его нашли. Он ведь тогда даже двигаться не мог, а теперь…
— Торак! Мы с тобой оба прекрасно понимаем, что с ним происходит.
И, сказав это, Ренн увидела, что глаза Торака полны боли и ужаса.
— Но мы-то у него остались, — сказал он тихо. — Мы ведь тоже часть его стаи.
Он был прав. Но достаточно ли этого Волку, чтобы выжить, Ренн не знала.
Когда спустились сумерки, она решила проверить поставленные силки, и охотничья удача ей улыбнулась: в один из силков попался заяц. Ренн сказала себе: «Это хороший знак!» Однако на обратном пути, почти у самого шалаша, она заметила следы. Маленькие. Человечьи. Но на ногах у человека были когти.
Подняв голову, она увидела, что Торак стоит возле шалаша и губы его шевелятся в безмолвной молитве. На какое-то короткое мгновение Ренн показалось, что Волк умер. Но потом она разглядела прядь темных волос, привязанную к ветке дерева, и поняла: Торак предлагает Лесу часть себя самого в обмен на жизнь Волка.
— Торак, — мягко сказала она ему, — так нельзя. Ты не должен этого делать. — И потянулась, чтобы снять с ветки жертвоприношение, но Торак оттолкнул ее руку и закричал:
— Ты что? Это же ради Волка!
— Я понимаю. Но сам подумай ! Твои волосы содержат часть твоей внешней души, твоего Нануака. А кругом полно токоротов Эостры. Если токороты завладеют твоей душой, невозможно даже предположить, что с тобой будет дальше.
Сердито на нее поглядывая, Торак тем не менее позволил ей отвязать прядь его волос, и она спрятала их в свой мешочек со снадобьями.
— Ты ведь думаешь, что Волк умрет? — спросил он, глядя Ренн прямо в глаза, и в его устах это прозвучало как обвинение в предательстве.
— Если он не захочет жить, — очень тихо сказала она, — то никакие заклинания, никакие молитвы или жертвоприношения не смогут его заставить.
Торак разгневанно отвернулся.
Ренн вся дрожала от пережитого ужаса и волнения, ее даже слегка подташнивало. Нырнув в шалаш, она положила добытого зайца поближе к костру, чтоб оттаивал, подбросила в костер сучьев, погладила Волка, попросила Рипа и Рек присмотреть за ним и снова выбралась наружу. Там она заботливо нанесла вокруг их маленького убежища защитные магические линии, чтобы отогнать токоротов.

* * *

Насчет Волка Ренн все сказала правильно, и Торак чуть не возненавидел ее за эти слова.
Но более всего он ненавидел сейчас себя самого: ведь он не мог остановить то, что убивало Волка. А еще он ненавидел того филина. И разумеется, проклятую Эостру.
Спал он вполглаза, то и дело просыпался и каждый раз видел, что Волк неотрывно смотрит в огонь.
«Я здесь, брат»,  — сказал ему Торак по-волчьи.
«Я тоскую по ним»,  — ответил Волк.
«Я знаю. Но я здесь, с тобой». 
И Торак, зарывшись пальцами в теплую шерсть на груди Волка, почувствовал, как бьется его сердце, и от всей души пожелал, чтобы оно продолжало биться всегда.
Когда он в следующий раз проснулся, вокруг было совершенно темно, и Волка рядом не оказалось. И Ренн тоже куда-то исчезла. Он был в шалаше один.
Торак встал, но не почувствовал под ногами земли. Ему было холодно, но он не чувствовал дуновения северного ветра, не слышал потрескиванья деревьев. Его окружала такая темнота, что он даже руки своей разглядеть не смог, хоть и поднес ее к самому лицу.
Но это явно не было странствованием его блуждающей души: никакой боли он не испытывал. Нет, все было гораздо хуже. Он все еще оставался самим собой, Тораком, но в нем не хватало чего-то важного. Внутри себя он ощущал какую-то ужасающую пустоту — точно разверстую рану.
— Ренн? Волк? — звал он, но голоса его не было слышно; голос оставался внутри его, словно пойманный в ловушку. Да и к кому он мог обращаться? Он был один в этом ничто…
— Ренн!  — пронзительно вскрикнул он и почувствовал, что крутится, как волчок, в этой бескрайней темной бездне. — Волк! 

* * *

Волк проснулся, как от толчка.
Он слышал, как ворчит Яркий Зверь, Который Больно Кусается, слышал, как вздыхает во сне Бесхвостая Сестра. А вот Большой Бесхвостый Брат куда-то исчез.
Тревога охватила Волка от кончика носа до кончика хвоста. Большой Брат, конечно, умен, но его нос почти ничего не чует, да и уши почти ничего не слышат; а уж во Тьме он и вовсе становится беспомощным, как новорожденный волчонок.
Наставив уши торчком, Волк прислушался к звукам, доносившимся снаружи. Он слышал, как дрожат деревья под Твердым Холодом, как скребутся мыши-полевки, тщетно пытаясь выбраться из своих норок. Он не сумел услышать только своего Бесхвостого Брата, но чувствовал, что нужен ему.
Бесшумно перешагнув через спящую Сестру, Волк выбрался из Логова. Голод ослабил его тело, зато обострил чувства.
Подняв кверху морду, он понюхал воздух, пытаясь разобраться в различных запахах. И шерсть у него на загривке встала дыбом: он почуял запах злого духа.
Очень осторожно ставя каждую лапу, Волк бесшумно крался по мерзлой, покрытой ледяной коркой земле.
Большой Бесхвостый стоял в нескольких прыжках от Логова под раскидистой елью. И покачивался. Глаза его были открыты, но он ничего не видел, и Волк догадался, что он спит.
На дереве, прямо над Большим Братом, шевельнулась какая-то тень.
Волк мгновенно все понял, стоило ему увидеть бесхвостого детеныша, в котором обитал злой дух. Этот детеныш-дух скорчился на большой ветке; Волк чуял и его голод, и его ненависть; он видел большой каменный коготь, зажатый в его передней лапе, уже поднятой для удара.
Страшно зарычав, Волк бросился к ели, оскальзываясь на Блестящем Твердом Холоде.

* * *

Что-то с силой налетело на Торака и сбило его с ног.
Он успел заметить блеснувшие глаза злого духа, мелькнувший в воздухе нож — а затем Волк, его Волк , прыгнул на токорота, и тот, моментально вскарабкавшись на дерево, исчез в темноте.
— С тобой все в порядке? — кричала бегущая к ним Ренн.
Голова у Торака сильно кружилась, но он все же поднялся на ноги. Ветки в Лесу так и трещали — это токорот удирал от Волка, перепрыгивая с дерева на дерево; а Волк — серебристая стрела в лунном свете — летел за ним следом.
Торак попытался тоже пойти за ними, но колени у него подогнулись.
— Вернись в убежище, — убеждала его Ренн.
— Я должен помочь Волку!
— Ты даже парку не надел. Немедленно полезай в шалаш, пока не замерз!
Как только они оказались в убежище, Торак почувствовал, что его всего трясет, но не от холода.
— Ч-что эт-то со мной с-случилось?
— Ты ходил во сне. — В свете костра лицо Ренн казалось пепельно-серым. — Я проснулась, а тебя нет. Я вылезла наружу и увидела, что ты вышел за мои магические линии и стоишь под деревом. И ты смотрел как бы сквозь меня. Это было ужасно! Потом я увидела на дереве того токорота. Он целился тебе прямо в голову. И тут вдруг, откуда ни возьмись, вылетел Волк! И он тебя спас.
А Торак думал о том, что Волк сейчас в одиночку преследует злого духа.
— Я думаю, это Эостра заставила тебя встать и ходить во сне, — сказала Ренн, пытаясь отвлечь его от опасных мыслей.
— Как?
— Не знаю. Но мне кажется, она уже однажды предпринимала такую попытку — там, в Сердце Леса. Помнишь?
Торак закрыл глаза. От этого снова вернулась та черная пустота, и он тут же открыл их и невнятно спросил:
— Но зачем ей это?
— По-моему, она хотела, чтобы ты вышел за те магические линии, которые я нанесла охрой. Тогда токорот смог бы до тебя добраться. А с другой стороны, действительно, зачем? — спросила она сама себя. — Ей нет смысла убивать тебя, ведь тогда и твоя сила будет для нее потеряна. Нет, похоже, дело тут в другом. Всему этому должно быть иное объяснение.
Торак опустил голову на поджатые к груди колени и застыл. Ренн тыльной стороной ладони осторожно коснулась его щеки и спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что хорошо. Тогда она спросила, что он чувствовал, когда ходил во сне, и он сказал:
— Вокруг было ничто. Пустота. Я в ней совсем потерялся.
Ренн невольно охнула. Торак с тревогой глянул на нее и спросил, что это означает, но она молчала. Он понимал: она что-то от него скрывает. Но совсем не это тревожило его сейчас. Волк, который спас ему жизнь, сейчас был там, в Лесу, один против токорота.

* * *

Бесхвостый детеныш со злым духом внутри исчез в зарослях, и Волк потерял его след. С досадой отряхнувшись, он повернул назад и рысцой побежал к Логову.
Блестящий Твердый Холод больно кусал лапы. Волк чувствовал себя ужасно голодным и ослабевшим, но все же впервые с тех пор, как на них напал тот огромный филин, он немного приободрился, даже хвост трубой поднял. Еще бы! Он только что спас Бесхвостого Брата от злого духа! А ведь именно для этого он, Волк, и существует на свете!
Возле Логова на него с карканьем набросились оба ворона, и он даже в шутку попытался на них поохотиться — немного подпрыгнул, отгоняя их, и щелкнул в воздухе зубами. Эти вороны тоже были как бы частью  его стаи, но все же по-настоящему  к ней не принадлежали; так что им следовало указать их законное место.
Из Логова выбежала Бесхвостая Сестра и что-то удивленно сказала на своем языке. Потом она снова нырнула в Логово, снова выскочила оттуда, и в ее передних лапах Волк увидел те плоские куски лосося, у которых даже глаз никаких не было. Волк мгновенно проглотил угощение, и ему стало гораздо лучше. Он слизывал с рук Ренн последние крошки, когда из Логова вылез Большой Брат. Он увидел Волка и застыл на месте. Волк слабо свистнул носом, бросился к нему, и они, обнявшись, покатились по земле. Они поскуливали, посвистывали носами и терлись друг о друга мордами, впитывая такой замечательный, такой родной запах.
Наверху появился Горячий Яркий Глаз, и сразу весь Лес оказался залит светом, и Волк чувствовал, что это хорошо. Темная Шерсть и волчата погибли, и он всегда будет тосковать по ним; но теперь он понимал, что не может быть с ними. Ведь Большой Брат и Сестра — тоже часть его стаи, и он очень им нужен.
А волк никогда не бросит свою стаю в беде.

Глава тринадцатая

Волчонок совершенно  не понимал, что происходит.
Как он очутился на этом пустынном склоне холма и так далеко от их Логова? И где вся стая? 
Он помнил, как каркали вороны, как тот ужасный филин нападал на мать. Спрятавшись под можжевеловым кустом, он смотрел, как они сражаются: мать подпрыгивала и щелкала зубами, пытаясь схватить филина, а тот старался ударить ее в морду выставленными вперед жуткими когтями. А потом мать вдруг куда-то исчезла, и с филином стал сражаться его отец, а Большой Бесхвостый сердито залаял, приказав волчонку оставаться на месте , но как он мог остаться на месте? Он, естественно, бросился бежать, и вдруг когти филина впились ему в бока, земля ушла у него из-под лап, и он полетел .
Волчонок извивался и громко визжал, но его, похоже, никто не слышал. Отец и Большой Бесхвостый превратились в крошечные точки, оставшись далеко внизу, а этот проклятый филин взмывал над землей все выше и выше. Даже вороны от него отстали. А потом и Леса больше видно не стало — только какое-то пустое белое пространство, утыканное палками, лишь чуточку похожими на деревья.
От ужаса волчонок все время повизгивал.
А филин все летел и летел, и продолжалось это бесконечно долго. Потом волчонок вдруг услышал сердитое карканье, и вороны ринулись на филина откуда-то сверху. Они яростно его клевали, а он метался из стороны в сторону, стараясь уйти от ударов их мощных клювов. Волчонок тоже хотел укусить его за ногу, но не смог дотянуться. Вороны упорно продолжали атаковать филина, и тот вдруг разжал когти и выпустил волчонка.
Волчонок падал, падал, падал, а потом шлепнулся в Белый Мягкий Холод и долго еще лежал, весь дрожа и боясь даже пошевелиться.
Но ничего страшного не произошло, и он, повозившись в сугробе, встал и огляделся.
Ужасный филин исчез.
Исчезло, впрочем, и все остальное. Ни воронов. Ни Леса. Ни волков. Только ветер и сплошная белизна вокруг.
С трудом разгребая Белый Мягкий Холод, волчонок взобрался на вершину холма, чтобы разобраться в запахах, — он не раз видел, что так поступает отец. Бока у него ныли, лапки дрожали и подгибались. Ему очень хотелось есть и было очень, очень страшно. Волчонок поднял мордочку и завыл.
Но никто к нему на помощь так и не пришел.

* * *

Волчонок съел немного Мягкого Холода, но, хотя живот вроде бы немного наполнился, голод терзал его по-прежнему.
Он осторожно брел по гребню холма. Ветер улегся, надвигалась Тьма. Когти волчонка были странно напряжены, и он чувствовал, что все вокруг — и этот холм, и этот Белый Мягкий Холод, и все то, что над холмом и за холмом, — тоже чего-то ждет. Причем явно чего-то плохого.
Он вышел к зарослям низкорослых спутанных ив, льнувших к склону холма. Эти ивы напомнили ему то место, где находилось их Логово, так что он решил держаться поближе к ним.
Обнюхав окрестности, волчонок обнаружил нечто вроде Логова. Оттуда исходил какой-то занятный запах, только волчонок не помнил, кто это так пахнет.
И вдруг что-то больно стукнуло его прямо в нос. Он с визгом шарахнулся назад, и что-то ударило его по крестцу, а потом принялось молотить по всему его телу — по спине, по ушам, по лапам. Все это падало откуда-то сверху, и волчонок удивленно поднял голову. Странное нечто тут же ударило его прямо в глаз, и он стрелой помчался в укрытие, под ивы.
Дробный стук сменился настоящим грохотом. Странный Твердый Холод с ревом низвергался сверху, с треском ломая ветки и причиняя волчонку нешуточную боль.
Логово. Заберись скорей в Логово! 
Собрав все свое мужество, волчонок бросился к норе.
Ха! Теперь этому злому Твердому Холоду было до него не добраться! Он слышал, как Холод рычит от злости, но достать его не может.
Логово было довольно тесное, не намного больше самого волчонка, и у задней его стенки тот полузабытый запах чувствовался гораздо сильнее. Только теперь волчонок вспомнил, чей это запах: росомахи! 
Росомахи невероятно свирепы, но эта, к счастью, была совершенно неподвижна. Волчонок принюхался. Потом осторожно вытянул лапку и коснулся росомахи. Это была недышащая  росомаха.
Волчонок привык есть то мягкое, легко жующееся мясо, которое отрыгивали для него мать и отец; ему пришлось нелегко, когда он попытался, вонзив зубки в тело росомахи, отгрызть кусочек. Замерзшее мясо было таким твердым и упрямым, что ему казалось, будто он грызет заледенелое бревно. Но после многократных попыток ему все же удалось оторвать кусок, который он тут же и проглотил.
Проделав в туше росомахи дыру, волчонок ел до тех пор, пока не заболели челюсти, а в животе не появилось ощущение приятной тяжести. После чего он свернулся в клубок и, несмотря на жуткий запах разложения и смерти, крепко уснул.
Когда волчонок проснулся, тот странный Твердый Холод по-прежнему молотил по склону холма, так что он съел еще немного мяса росомахи и снова поспал. И проснулся. И поел. И еще поспал…
Когда он в очередной раз проснулся, вокруг было тихо.
В той жизни, что приснилась ему, он и его сестренка играли с матерью. Он карабкался на мать, делая вид, будто хочет укусить ее за хвост, а она вылизывала ему брюшко.
А в этой  жизни он был совершенно один.
Волчонок тихонько заплакал. Но звук собственного голоса в той мертвой тишине, что его теперь окружала, показался ему пугающим. Он перестал хныкать и решил еще немного поесть. А потом осторожно подобрался к выходу из Логова.
Снаружи все так и сверкало, даже глазам было больно. И никаких запахов волчонок не почувствовал. А единственными звуками были какое-то странное потрескиванье да еще шипение ветра.
Моргая, волчонок пригляделся и увидел иву, сломавшуюся под тяжестью Блестящего Твердого Холода. Казалось, весь мир вокруг покрыт этим Блестящим Твердым Холодом.
Набравшись смелости, волчонок вылез наружу. Но лапы тут же расползлись в разные стороны, он упал и лишь с огромным трудом сумел подняться, цепляясь за скользкую поверхность когтями.
Над ним вздымался огромный белый холм. Склон этого холма уходил от Логова вниз, а затем снова начинал подниматься. Волчонку страшно было даже с места сдвинуться. Да и куда было двигаться-то? Он поднял морду и горестно завыл.
Так громко он никогда еще не выл! Вой получился самый настоящий, волчий, хотя голос его все-таки немного дрожал. Но никто из волков ему не ответил.
Зато вниз камнем упал какой-то ворон и приземлился в нескольких прыжках от него.
А уж когда к первому ворону присоединился второй, волчонок радостно завилял хвостом и даже заскулил от восторга. Это же были его  вороны! Из одной с ним стаи! Прижав ушки, волчонок кубарем покатился к ним навстречу, оскальзываясь на Твердом Холоде.
Вороны засмеялись и, конечно, тут же взлетели. Но волчонок и не подумал на них сердиться; он давно привык к их шуткам; мало того, они частенько дергали его за хвост и крали у него мясо. От радости он решил немного поиграть, погнался за воронами и совсем позабыл, что нужно как можно крепче цепляться когтями за этот противный Твердый Холод.
Поскользнувшись, волчонок покатился вниз по склону, а вороны, все еще насмешливо каркая, полетели следом.
Наконец волчонку удалось затормозить. Он поднялся, отряхнулся и сердито глянул на птиц.
Те моментально взмыли ввысь и куда-то полетели.
Волчонок жалобно пролаял: «Вернитесь!» 
Вороны сделали над ним круг, махая хвостами, и снова куда-то направились, крикнув: «Кра! Следуй за нами!»  Вскоре они исчезли за холмом, а волчонок, собрав все свои силы, поспешил за ними.
Но когда он наконец сумел добраться до вершины холма, то открывшееся зрелище заставило его захныкать от ужаса.
Впереди, прямо над ним, стеной стояли такие высокие скалы, каких ему еще видеть не доводилось. Эти скалы были куда выше, чем даже тот огромный валун возле их Логова.
«Кра!»  — хрипло крикнули вороны.
Волчонку было очень страшно, но остаться одному ему совсем не хотелось.
И он, прищурив глаза от пронзительного ветра, двинулся следом за воронами к этим ужасным скалам.

Глава четырнадцатая

— Сколько дней пути до Высоких Гор? — спросил Торак.
Ренн покачала головой:
— Не знаю.
Лес остался далеко позади; впереди расстилались округлые холмы, покрытые снегом. А в далекой дали — но даже на таком расстоянии внушая ужас своим величием — вздымались сверкающие вершины Высоких Гор.
Торак совсем пал духом. Отсюда были видны тысячи остроконечных горных пиков. Который же из них Гора Духов? Как ее найти? Единственная надежда — встретиться с кем-то из горных племен.
Ренн, похоже, читала его мысли.
— Северные олени сейчас будут искать убежища в Лесу. Фин-Кединн говорит, что горные племена всегда следуют за северными оленями. Если нам повезет, мы непременно кого-нибудь из них встретим.
Торак не ответил. Ему и самому хотелось заползти поглубже в Лес и спрятаться там.
Волк, чувствуя его настроение, подошел, привалился боком, и Торак, сняв рукавицу, погрузил пальцы в густую шерсть у него на загривке. Волк лизнул ему руку, но даже это короткое, ласковое прикосновение теплого языка ледяной ветер тут же унес прочь.
— И помни, — сказала Ренн, — она хочет , чтобы ты ее нашел.
— Да, но я, а не ты, — откликнулся Торак, — и не Волк, и не Рип и Рек.
— Она все время пытается разделить нас, Торак. Пока что ей это не удавалось.
— Ничего, она попытается снова.
Они замолчали, глядя в одну сторону: вдаль, за холмы. Ветер с воем швырял в них заряды колючего снега. Назад, ступайте назад! 
А вот воронам такая погода явно пришлась по вкусу. Они с удовольствием «ныряли» и парили в свирепом, холодном, пустом небе. Рек крутила «мертвые петли», а Рип стрелой взмывал ввысь, потом складывал крылья и приземлялся прямо в пушистый снег. Повозившись в снегу, он переворачивался на спину и скатывался вниз по склону. У подножия холма он старательно отряхивался, взлетал на вершину и все начинал сначала.
Волк глухо тявкнул и устремился за Рипом, видимо собираясь последовать его примеру и скатиться с холма, но ворон, оседлав очередной порыв ветра, поднялся на недосягаемую высоту. Волк остался на вершине холма и, приветливо махая хвостом, посмотрел на стоявшего внизу Торака. Густая шерсть Волка была присыпана снегом, глаза ярко горели. «Пора идти!»  — нетерпеливо тявкнул он.
Похоже, бодрое настроение воронов и Волка отчасти передалось и Тораку. Он решительно повернулся к Ренн:
— Я думаю, у нас все получится.
Она уже открыла рот, чтобы возразить, но Торак ей не дал:
— Нужно только поскорее отыскать северных оленей.
Ренн обвела рукой раскинувшиеся перед ними бескрайние холмы:
— И как же мы это сделаем?
— Ничего, справимся! У нас есть волк, два умных ворона, твое мастерство колдуньи и моя способность находить любой след. Мы их найдем!

* * *

Но оленей они так и не нашли.
Три дня они тщетно рыскали по холмам, но не смогли отыскать ни одного отпечатка оленьих копыт. На этом ровном белом сверкающем пространстве было почти невозможно определить расстояние, и Высокие Горы отнюдь не становились ближе, а как раз наоборот. Да и холмы при ближайшем рассмотрении оказались куда выше и круче, чем это представлялось вначале. Здесь начинались самые настоящие предгорья, изрезанные глубокими оврагами, замерзшими озерами и обледеневшими колючими зарослями — некоторые кусты были высотой по грудь, а некоторые всего по колено, но такую преграду в любом случае приходилось обходить кругом. Кое-где Ренн и Торак чуть ли не по плечи проваливались в глубокий снег, зато на вершинах холмов ветер почти полностью сдувал снежный покров, оставляя лишь ледяную корку с вмерзшими в нее камнями.
Торак и Ренн старались держаться восточного направления, ориентируясь по солнцу и звездам, но им сильно мешала низкая облачность; кроме того, они постоянно отвлекались, принимая за северных оленей обыкновенные валуны, разбросанные по склонам холмов.
Выжили они в значительной степени благодаря тем знаниям, которые приобрели на Далеком Севере. Чтобы сверкание льда и снега не слепило глаза, надевали специальные маски; чтобы предохранить кожу от укусов ледяного ветра, натирали лицо приготовленной Ренн мазью из костного мозга. На ночь они выкапывали себе норы в снегу; ставили силки и ловили белых куропаток, которых ели сырыми; они берегли каждую веточку того скудного топлива, которое могли собрать, чтобы было на чем растопить снег. Ночуя в снежных норах, оружие они всегда клали рядом с собой, чтобы не потерять его в случае внезапной метели, а бурдюк с водой прятали в спальный мешок, чтобы за ночь вода не замерзла. А ночи были холодные, очень холодные! И больше всего им хотелось раздобыть где-нибудь большую охапку сухих дров и как следует погреться у костра.
На третий день они вроде бы заметили вдали людей и поспешили к ним — но обнаружили там всего одного человека, да и то сделанного из земли, точнее, из дерна. Странная фигура прямо-таки обросла густой бородой из сосулек, а вместо рук у него из плеч торчали ветвистые оленьи рога, и в каждой такой «руке» было зажато по копью. Ощущения угрозы, впрочем, от странного идола не исходило; скорее наоборот, он выглядел необычайно приветливым.
— Это, наверно, чей-то хранитель? — предположила Ренн. — Возможно, племени Рябины — они свои жилища как раз из дерна делают.
— В таком случае этого они сделали еще прошлой осенью, — сказал Торак. — Смотри, его рога уже мхом обросли.
Он внимательно оглядел окрестные холмы. Лес давно уже остался позади, и вокруг не было видно ничего, кроме белых округлых вершин. Идти по-прежнему было очень скользко: снег лишь прикрыл ту ледяную кору, которая сковала землю. Проклятая Эостра так и не ослабила своей хватки. И они чувствовали: колдунья внимательно следит за ними.
— Скоро темнеть начнет, — сказала Ренн. — Надо, пожалуй, к ночлегу готовиться.
Они устроили стоянку у подножия холма на берегу замерзшего озера, окаймленного колючими зарослями. Прямо рядом с тем человеком из дерна. Ренн предложила разделить усилия: она выроет нору в снегу и попытается с помощью заклинания призвать на помощь какое-нибудь горное племя, а Торак пусть поставит силки и закинет в озеро лески с крючками. Съестного у них почти не осталось, разве что горсть лесных орехов, а за последние несколько дней им удалось поймать всего одну белую куропатку.
Волк тоже побежал охотиться; следом за ним увязались Рип и Рек, явно полагая, что Волку повезет больше, чем Тораку.
На озере Торак топором прорубил во льду отверстия и опустил в воду толстые лески, сплетенные из волокон сосновых корней, прицепив к ним крючки из шипов можжевельника, прихваченные из Лесу. Чтобы лунки не замерзли в ночи, он набил в них веточек и прикрыл снежком, а рядом с лунками воткнул свой нож, желая отпугнуть Рипа и Рек, — нахальные вороны вполне способны были вытянуть лески и украсть улов.
Снова выбравшись на берег, Торак обошел озерцо кругом. Вокруг на первый взгляд было совершенно пусто, но его глаз охотника подсказывал, что это далеко не так. Он заметил следы, оставленные крыльями серой совы, нырявшей в снег во время охоты на лемминга. Чуть дальше он обнаружил несколько неглубоких ямок и возле каждой небольшую кучку замерзших экскрементов: здесь передыхала, сбившись вместе, стайка белых куропаток. Однако истоптанный птичьими лапками снег и отсутствие глубоких нор свидетельствовали о том, что куропатки здесь не ночевали. Белые куропатки обычно летят высоко и прямо с высоты ныряют в мягкий снег; в результате получается глубокая и совершенно неприметная снаружи норка.
А еще куропатки любят отдыхать на березовых ветках. Торак сломал несколько карликовых березок высотой по колено, сбил с них лед и воткнул там, где снег был относительно неглубоким, чтобы соблазнить куропаток видимостью удобного убежища, а сам поставил туда силки из побегов плюща. Такие же силки он поставил и у зарослей ивняка, надеясь, что попадется тетерев.
Выше по склону Торак обнаружил следы зайца. Дойдя по ним до обдуваемой всеми ветрами вершины холма, он поставил силки в том месте, где зайцу так или иначе придется выскочить из спасительных зарослей, чтобы пересечь открытое пространство. Зверек будет думать только о том, как бы поскорее преодолеть опасный участок, и вряд ли обратит внимание на ловушку.
К этому времени у Торака даже голова закружилась от голода. Но он знал, что на ужин его в лучшем случае ожидает жалкая горстка лесных орехов. Темно-синее небо было ясным, холодным, усыпанным яркими звездами. Луна еще не взошла, но и при свете звезд далеко на горизонте видны были черные клыкастые вершины Высоких Гор, а над ними тускло светилась красная зимняя звезда — глаз Великого Зубра.
«Когда красный глаз бывает в зените, — говорил Тораку умирающий Отец, — злые духи обретают наибольшую силу».
Повелительницу Филинов и ее жутких слуг и сообщников Торак по-прежнему представлял себе совершенно отчетливо, а вот лицо Отца отчего-то видел неясно, точно некое светлое пятно.
«А ведь с тех пор, как умер Отец, — вдруг с ужасом осознал Торак, — я стал совсем другим человеком; он, возможно, и не узнал бы меня! Может быть, именно поэтому его дух не захотел со мной разговаривать тогда, на стоянке племени Воронов?»
— Отец, — сказал Торак, обращаясь к ночной темноте, — это я, Торак. Где же ты, Отец? Как мне найти тебя?
Но в ответ услышал лишь шелест снега, сдуваемого ветром со скал.

* * *

Скорчившись в спальном мешке, Ренн прислушивалась к шепоту снега.
Она очень устала и очень хотела есть, но понимала, что теперь уже не уснет. Она вспомнила отыскивающее заклятье, но лучше б она его не вспоминала. Перед ее мысленным взором точно обрушилась целая стена льда.
«Поверни назад,  — звучал у нее в ушах голос Повелительницы Филинов. — Никто не может помешать Эостре». 
Ренн села и некоторое время сидела, ощущая сильное головокружение и сжимая руками виски, в которых мучительно пульсировала боль. Ей было так плохо, что, когда Торак вернулся, она попросила его бросить немного охры у входа в их снежную нору. Такая защита, конечно, значительно слабее магических линий, которые может провести только колдун, но и это все же лучше, чем ничего. А сил, чтобы вылезти из норы и провести магические линии, у Ренн уже не осталось. Возможно, впрочем, тот человек из дерна поможет им и отпугнет от их убежища токоротов.
Повернувшись набок, Ренн смотрела в щель, оставленную специально, чтобы не задохнуться в снежной норе, и пыталась понять, что же все-таки задумала Эостра.
Совершенно ясно, что более всего Повелительнице Филинов нужна способность Торака вселяться в других. Ей нужна его блуждающая душа. Но разве может она ее отнять? Как, собственно, она хочет ею воспользоваться? И когда предпримет попытку захватить самого Торака?
Услышав, что Торак заполз в убежище, Ренн устало прикрыла глаза. Она слышала, как он снимает башмаки и подкладывает их себе под голову вместо подушки, а потом залезает в спальный мешок. Он спросил, не стало ли ей лучше, и она сказала, что не стало, а он ей посочувствовал. Через некоторое время дыхание его стало спокойным, сонным. Как и Волк, он обладал способностью засыпать почти мгновенно.
Примерно к полуночи взошла наполовину съеденная луна, и Ренн безмолвно попросила ее о помощи. Она всегда чувствовала свою близость к луне. И ей всегда было жаль, когда небесный медведь отгрызал от луны по куску, а потом и вовсе ее съедал. Но в глубине души Ренн твердо знала: луна всегда возрождается и снова возвращается на небо.
Луна… 
Ренн вдруг окончательно сбросила с себя сонное оцепенение.
«Как же я раньше этого не поняла? Я ведь совершенно не обращала внимания на луну!»
Через несколько дней луна будет окончательно съедена небесным медведем; наступит время «черной луны». А это время особенное: в это время Всемирный Дух превращается из мужчины с оленьими рогами на голове в женщину с красными, как ветки ивы, волосами, и наступает Ночь Душ. Самая опасная ночь в году, когда духи гуляют на свободе, когда они ищут свои племена, которые навсегда покинули. В эту ночь мертвые ближе всего подходят к живым.
Ночь Душ. Ночь мертвых. 
Вот чего ждет Эостра! Внутри у Ренн все сжалось от страха: она поняла, насколько точно это соответствует тем давним предвидениям Саеунн и ее самой. Слушающий должен умереть… 
До сих пор Ренн упорно гнала от себя даже мысли об этом, загоняла их в самые дальние уголки своей души. И все-таки скоро ей придется все рассказать Тораку.
Ренн села и посмотрела на Торака: он крепко спал и хмурился во сне. В последнее время он вообще спал так, словно вообще не хотел просыпаться.
«Это несправедливо! — с возмущением думала Ренн. — Почему именно Торак должен быть этим Слушающим? Почему именно он должен быть не таким, как все?»
Повернувшись набок, Торак глубже зарылся в свой спальный мешок, и отросшие волосы упали ему на лицо.
«Я все ему расскажу, — решила Ренн. — Но не сейчас».
И потом, думала она, темная ночь на этих пустынных холмах — не самое лучшее время для разговоров о пророчествах; а тонкая линия охры у входа в их убежище — защита весьма ненадежная. Кто знает, какое существо таится снаружи, желая подслушать их разговор?

Глава пятнадцатая

Фин-Кединн смотрел, как лесная куница взлетает вверх по стволу дерева. Затем двинулся дальше — осторожно, почти беззвучно. Тот, кого он искал, вполне возможно, прислушивается.
Много дней он осматривал те места, где когда-то любил охотиться вместе с другими охотниками. На самой границе Сердца Леса в племени Рыси ему сообщили, что слышно о том, кого он ищет; а люди из племени Летучей Мыши даже вроде бы видели некие следы, и это заставило Фин-Кединна снова двинуться на юг. И вот теперь, пока он бродит по этому ущелью, Торак и Ренн где-то там, в постоянной опасности, одни против могущественной Эостры…
Вокруг все застыло и казалось совершенно неподвижным. А ведь еще совсем недавно эти скалы были полны гулкого эха, и меж ними бежала болтливая река, которую ледяная буря сковала теперь своим морозным дыханием, каждую каплю воды превратив в лед. Теперь речке придется ждать конца зимы. Вон та волна так и застыла, налетев на валун, и тоже будет дожидаться теплых весенних дней, чтобы вновь взметнуться и помчаться дальше.
Тропа привела Фин-Кединна к развилке. Одна извилистая тропинка шла на запад, вторая — на восток, в глубь холмов. Никаких следов на снегу не было. Что ж, придется надеяться, что Лес сам выведет его, куда нужно. Поможет, конечно, и то, что он когда-то неплохо знал того, кого ищет.
Он сделал несколько шагов по первой тропе. Из-под ног у него вспорхнул дятел. Взлетел на сосну и, наклонив ярко-красную головку, уставился на него. «Кик! Кик!»  — крикнул дятел и полетел прочь.
Затем вдали послышалось щелканье белки, скачущей с ветки на ветку. Фин-Кединн прошел еще немного и на пеньке нашел кучку экскрементов, обладавших сложным, мускусным запахом. Это, конечно, лесная куница; возможно, та самая, которую он уже видел.
«Нет, здесь слишком много лесных обитателей, — подумал он. — Пожалуй, это все-таки не та тропа».
Фин-Кединн вернулся к развилке и пошел по второй тропинке. Могучие ели вокруг были похожи на замороженные белые конусы. Под одним таким конусом зубр проломил лед копытами, желая добраться до сухого кипрея.
Само по себе это, собственно, ни о чем не свидетельствовало, но среди остатков кипрея Фин-Кединн заметил обнажившийся сосновый корень с частично содранной корой. А к корню прилип плотный блестящий коричневый волосок. Фин-Кединн догадался, что после зубра сюда приходил благородный олень и немного погрыз сосновый корень; но хорошенько полакомиться не успел: что-то его спугнуло. Следы, оставленные оленем возле тропинки, были глубоки и находились на расстоянии широкого прыжка друг от друга. Значит, за оленем кто-то гнался?
«Но кто? Не медведь — это ясно. Медведи уже залегли спать на всю зиму. Может, рысь? Или волк? Вряд ли, — подумал Фин-Кединн. Он не заметил ни желтых пахучих отметин на снегу, ни царапин на коре деревьев, оставленных когтями рыси. — Наверное, — решил он, — это все же был какой-то одинокий охотник; скорее всего, это он заставил оленя спасаться бегством».
Спускались сумерки. Вскоре зажгутся первые звезды, а вот луна, уже наполовину съеденная небесным медведем, взойдет не раньше полуночи. Фин-Кединн прошел еще несколько шагов и остановился, услышав вдали предупреждающий крик сойки. А чуть позже прямо у него над головой раздался сухой шелест крыльев, и сойка, будя дребезжащее эхо, завопила еще громче.
А ведь она была высоко над вершиной холма, когда закричала в первый раз; там она его никак увидеть не могла, и Фин-Кединн догадывался: то, что ее вспугнуло, где-то там, ближе к вершине. Он хорошо знал эти холмы. Вон впереди скалистый утес — отличное место, чтобы, спрятавшись, следить за всеми, кто приближается к этому холму. Ну а если он ошибается, если там никого нет, то утес пригодится и ему самому в качестве места для ночлега.
Поднимаясь на утес, он уловил запах древесного дыма. Костер?
Потом услышал, как треснула ветка. А может, трещали дрова в костре?
Быстро спрятавшись за развесистым падубом, Фин-Кединн внимательно огляделся.
Ага. Весьма разумно. Чуть ниже утеса, в расщелине, шагах в тридцати от тропы, за валуном костер был почти незаметен. Его выдавало лишь неяркое свечение. Впрочем, Фин-Кединн иного и не ожидал. Тот, кого он искал, отлично умел прятаться.
Очень осторожно, почти беззвучно он стал спускаться в эту расщелину.
В темноте виднелась некая тень, которую, впрочем, можно было принять и за валун. Но это был не валун. Человек сидел, сгорбившись, над останками косули и держал в руке топор.
Фин-Кединн вытащил из ножен нож и приблизился еще на один шаг. Остановился. Потом сделал еще пару шагов.
Тень поднялась, перехватила топор другой рукой и замахнулась.
Но Фин-Кединн успел схватить руку нападавшего, крепко стиснув его запястье.
Вдруг рука, сжимавшая топор, совершенно расслабилась.
И Фин-Кединн тоже ослабил хватку.
— Пора платить по долгам, старый дружище, — только и сказал он.

Глава шестнадцатая

На лески ничего не поймалось, а силки за ночь опустошила росомаха.
— Значит, сегодня поесть не удастся, — сказал Торак, сматывая лески.
Ренн, хлопая глазами, смотрела на пустые крючки.
— Придется есть мох, — сказала она.
Торак глянул на нее с сомнением:
— Разве люди его едят?
— Наверно. — Но голос ее звучал не слишком уверенно.
Торак помог Ренн выковырять несколько горстей мха из-под ледяной корки. Все это они положили в бурдюк — отмокать, и Ренн принялась разводить костер, а Торак пошел поискать еще чего-нибудь съедобного. И после долгих поисков на заледенелом холме ему удалось найти несколько ягод клюквы и немного побитого морозом щавеля.
Ренн все это сунула в тот же, подвешенный над костром, бурдюк, где мох уже разварился в темную слизистую кашицу.
— Ты уверена, что людям это можно есть? — снова спросил Торак, делая первый глоток.
— Горные племена едят. Когда настают плохие времена.
— Да уж, времена тогда должны быть очень плохими . Очень-очень!
— Возможно, Волку больше повезет. И нам от его добычи немного достанется.
Тораку совсем не хотелось отнимать у Волка часть его добычи, но Ренн была права. Прошло уже два дня с тех пор, как они ели в последний раз — доедали белую куропатку. И теперь для них жизненно важно было отыскать северных оленей: и не только для того, чтобы встретиться с горными племенами, но и для того, чтобы просто поесть.
Ближе к полудню они добрались до какой-то реки, которая, как ни странно, до сих пор не замерзла и с шумом бежала меж каменистых берегов. Возле реки на холмах высились еще три такие же странные человеческие фигуры из дерна. Эта река даже на мелководье была свободна ото льда. Торак и Ренн пучками выдирали из земли ярко-зеленый речной хвощ и с жадностью, прямо сырыми, жевали сочные клубеньки корней.
Но стоило Тораку выпрямиться, и он чуть не упал — так сильно у него закружилась голова. Этих хвощей ему оказалось явно недостаточно, чтобы утолить голод, зато у него сильно разболелся живот.
Ренн устало шлепнулась на какой-то валун и стащила с лица защитную маску. Глаза у нее запали, и вокруг них появились синие круги.
— Вообще-то, наверное, в этой реке и рыба есть, — сказала она, — правда, я пока ни одной не видела.
Они посмотрели друг на друга. Надолго ли их еще хватит?
— Когда мы найдем северных оленей, — сказал Торак, — то одного я точно съем целиком. Начну с шеи и постепенно буду продвигаться дальше. А второго убью специально для тебя.
Ренн слабо улыбнулась.
Торак присел на корточки и стал набирать в бурдюк воду.
— Кстати, что это за река?
— Не знаю. Да и какая разница? Если мне в ближайшее время не удастся съесть хоть кусочек мяса, то я съем свой мешочек со снадобьями.
Но Торак ее уже не слушал. Стащив рукавицу, он сунул руку в воду и что-то там вылавливал.
— Что там у тебя? — спросила Ренн.
Он показал ей светло-коричневый волосок длиной примерно с его большой палец.
Северный олень!
— Они, должно быть, там, выше по течению, — сказала Ренн.
Оба прислушались. Но река болтала чересчур громко.
Дальше оба ее берега были настолько завалены камнями, что стали почти непроходимыми. Нужно было либо делать здоровенный крюк по холмам, либо как-то пробираться сквозь эти завалы. Они решили пробираться. Так все равно получится быстрее, и к тому же даст возможность постоянно видеть, что происходит на противоположном берегу.
Однако идти вдоль реки оказалось куда сложнее, чем они рассчитывали. Торак просто в ужас пришел от того, как сильно он ослабел: перед глазами то и дело расплывались черные круги, каждый шаг давался с трудом. Ренн старалась не отставать, но тоже еле пыхтела.
Волк, как всегда, появился совершенно неожиданно и прямо над ними; сперва он остановился возле одной из загадочных фигур из дерна, постоял немного, а потом ринулся вниз, к Тораку, сообщая на ходу: «Северные олени! Скорей! Будет отличная охота!»  Шерсть у Волка от возбуждения стояла дыбом.
Торак передал это Ренн, и ее глаза под защитной маской радостно блеснули:
— Пошли скорей!
Торак быстро объяснил Волку, что тот должен охотиться без них, в одиночку; так у него будет куда больше возможностей убить оленя. Волк спорить не стал и мгновенно исчез за холмом.
Предвкушение охоты придало Ренн и Тораку сил. Ближе к вершине холма они легли на землю и дальше осторожно поползли на животе. У северных оленей чуткие уши и острый нюх. Если они действительно по ту сторону холма, то теперь главное — ни в коем случае их не спугнуть.
Бесшумно скинув с плеча лук, Торак достал из колчана стрелу и заметил, что Ренн успела уже и стрелу достать, и вложить ее в лук, и стянуть свои рыжие волосы тесемкой, и засунуть их под капюшон, чтобы олени не заметили на снегу столь яркого рыжего пятна. Поймав взгляд Торака, она коснулась перьев ворона — своего хранителя, — нашитых на куртку, и улыбнулась знакомой, ободряющей, острозубой улыбкой.
Ледяной ветер дохнул Тораку прямо в лицо, но это его только обрадовало: значит, ветер им поможет, отнесет их запах в противоположную от оленей сторону.
Торак, крадучись, добрался до вершины холма, глянул вниз и невольно затаил дыхание.
Внизу расстилалась сверкающая излучина реки, через которую… текла другая река : река из оленей! Облачка морозного дыхания, позолоченные солнцем, вырывались из тысяч ноздрей. Воздух звенел от блеяния детенышей, ворчливых голосов самок и гортанных криков самцов. И все это — на фоне дробного, похожего на барабанный бой стука тысяч копыт.
Прежде Тораку доводилось видеть в Лесу лишь небольшие группы северных оленей. Потрясенный и восхищенный, он любовался этим огромным стадом, которое неторопливо, плавно и целенаправленно пересекало реку. И конца этому стаду видно не было. Холм, на котором они с Ренн затаились, спускался почти отвесно к зарослям ивняка, за которыми был почти ровный и довольно широкий берег реки, усыпанный галькой, а чуть дальше начинался склон другого холма, внизу тоже густо поросшего ивняком. Торак догадывался, что распадок между двумя холмами — это одна из старинных оленьих переправ через реку. Фин-Кединн как-то рассказывал ему, что их стада следуют тропами предков в течение многих тысяч зим.
С холма было видно, как тесно олени соприкасаются телами, словно живая лента, вливаясь в распадок, а затем, гордо подняв голову с ветвистыми рогами, вплавь пересекают реку и, быстро отряхнувшись, карабкаются на противоположный берег и рассыпаются по склонам холмов. Было ясно, что этот непрерывный поток оленей сопровождает и немало охотников: орлы, волки, вороны, росомахи, люди.
Но где же они, эти люди? 
Торак видел, как высоко в небе кружат Рип и Рек, высматривая внизу мертвых животных. Потом заметил, как один из оленей-самцов встал на дыбы и пробежал так несколько шагов, предупреждая остальных об опасности, а потом, с силой ударив копытами в землю, смело бросился на росомаху, которая, разумеется, предпочла отскочить. А вскоре Торак увидел и Волка — серую тень, скользившую рядом со стадом. Волк высматривал отбившегося от матери детеныша или просто ослабевшего оленя, который не сможет оказать ему достойное сопротивление.
Но людей-то по-прежнему видно не было! Лишь на противоположном холме Торак разглядел еще три человеческие фигуры из дерна с широко расставленными руками-рогами.
Ренн тихо шепнула ему в самое ухо:
— Здесь нам их стрелой не достать. Надо спуститься с холма вон в те заросли.
Да, Ренн права. Надо пока позабыть о людях. Сейчас главное — раздобыть мяса. А для этого действительно надо подобраться поближе к стаду. Успех при охоте на северного оленя зависит от того, как быстро ты убьешь свою жертву и как тихо ты это сделаешь, не встревожив всего стада. Стоит промахнуться, олени тут же сорвутся с места, и возможность будет безнадежно упущена.
Ренн пробормотала какую-то молитву, обращенную к хранителю ее племени. Торак тоже попросил Лес подарить ему удачу. И они начали осторожно сползать с холма к зарослям ивняка.
Торак успел заметить, что Волк, примешавшись к стаду, бежит уже среди оленей. И мысленно пожелал ему доброй охоты.

* * *

Волк бежал, окруженный таким густым, прямо-таки кипящим оленьим запахом, от которого у него не то что кишки, а даже шерсть сводило от голода.
Он чуял запах крови, выступавшей на этих странных ветках, которые олени носят на голове; чуял и замечательный запах юных оленят. К своему облегчению, запаха других волков он не почуял; значит, здесь нет никакой стаи, которая наверняка набросилась бы на чужака, на волка-одиночку, осмелившегося охотиться в ее угодьях.
Чтобы хорошенько рассмотреть будущую добычу на бегу, Волк позволил оленям его увидеть.
Крупный самец, нагнув голову и грозно топоча копытами, тут же ринулся на него: «Убирайся прочь! Прочь от моих олених!»  Волк отскочил, спасаясь от острых рогов, и потрусил прочь.
Наконец в грохоте копыт он различил отчаянное блеяние олененка. Сделав петлю, он бросился туда.
Олененок отстал; весь дрожа, он стоял на крошечном каменистом островке посреди реки, и Волк сразу почуял его страх. Малыш был совершенно беззащитен. Его мать лежала с ним рядом мертвая, и ее тушу другие звери-охотники уже успели объесть почти до костей.
Волк, нагнув голову, спустился к воде, вошел в нее и поплыл рядом с другими оленями, которые не обращали на него никакого внимания, чувствуя, что охотится он не на них.
А вот олененок почуял его и сразу все понял. Его блеяние превратилось в пронзительный визг. Волк видел, как он прячется за скелетом матери, прижимаясь к земле и стараясь стать незаметным, но при этом выставляет напоказ свой зад со светлым пушистым хвостиком.
Наконец лапы Волка коснулись каменистого дна. Он добрался до островка.
Но стоило ему выйти из воды, как на него ринулась крупная олениха. Волк с трудом увернулся. А она, нагнув голову и выставив ветвистые рога, все наступала. Волк отскочил в сторону. Он был на волосок от гибели — эти мощные ветви-рога чуть не проткнули его насквозь. Из-под копыт оленихи в него полетели мелкие камешки. Да, это была грубая ошибка. Зря он принял тот обглоданный скелет за мать олененка. Вот она,  его мать! И где только она пряталась? Волк стрелой метнулся мимо оленихи и прыгнул в воду.
Выбравшись на спасительный берег, он оглянулся. Олененок, пригнувшись, сунул морду матери под брюхо и жадно сосал молоко, а олениха все еще гневно поглядывала в сторону Волка: «Держись от нас подальше!» 
Стряхивая со шкуры воду, Волк вновь стал осматривать стадо, выискивая жертву попроще.
Вскоре он услышал крик боли и отчаяния; это кричал молодой олень, тщетно пытавшийся взобраться на крутой берег. У оленя явно была повреждена нога. Но его ветви-рога показались Волку острыми, как клыки: один удачный удар, и этот олень выпустит напавшему на него зверю кишки.

Глава семнадцатая

Торак, высмотрев Волка в стаде северных оленей, вскоре снова потерял его из виду.
Ренн прошептала:
— Ивняк здесь слишком густой, я не могу как следует прицелиться.
Он кивнул:
— Надо бы спуститься вон к тем скалам у реки…
И они, не говоря более ни слова, стали очень осторожно пробираться среди невысоких, в рост человека, деревьев, ближе к воде. Сквозь ветки Торак все время видел оленей, бегущих через открытое пространство к реке. На бегу они, как обычно, высоко задирали морды, выворачивали наружу задние ноги и покачивали своими белыми пушистыми хвостиками.
Ренн уже стащила с лица защитную маску; глаза ее горели. Торак знал, о чем она сейчас думает, — о вкусном костном мозге, о зажаренной на костре задней ноге оленя с таким сочным мясом, что, когда вонзишь в него зубы, кровяной сок так и брызжет, стекая на подбородок…
«Прекрати, Торак! Ты ведь пока что ни одного оленя не убил!» — сказал он себе.
Поскольку период гона еще не закончился, олени-самцы постоянно сворачивали в сторону и скрещивали рога в мимолетном поединке или начинали гоняться друг за другом, пугая олених и оленят. У самых крупных, взрослых самцов шея казалась распухшей — такой густой и пышный был на ней воротник, спускавшийся от горла почти до колен; у некоторых острые концы рогов были в крови, а шкура вся в неровных пятнах не до конца вылинявшей шерсти. Торак заметил, что олени шарахаются от клочьев старой шерсти, оставшейся на ветках колючего кустарника после прохода здесь предыдущего стада. Впрочем, олени пугливо шарахались и от тех фигур из дерна, которые высились на холмах, растопырив руки-рога.
«Стоят там, словно добычу пасут», — подумал вдруг Торак.
Он заметил также, что олени кажутся далеко не такими упитанными, какими им следовало бы быть в начале зимы. Обычно после того, как они все лето кормятся на сочных пастбищах, на спине у них образуется довольно толстый слой жира, но сейчас его не было. Торак видел, как молодая самка отошла в сторону от стада и попыталась немного подкормиться, тщетно надеясь пробить острыми передними копытами прочную ледяную корку, но это ей не удалось, и она устало побрела прочь.
Наконец им с Ренн удалось добраться до крупных валунов на берегу реки, со всех сторон окруженных мелким ивняком. Отсюда было хорошо видно, как бегущие олени прыгают в воду. Торак видел их влажные розовые языки и желтые зубы, чуял их мускусный запах, слышал звон и треск ломающегося под их копытами льда. Он еще немного подождал и вложил в лук стрелу.
Ренн тоже откинула капюшон парки и сосредоточенно прицелилась.

* * *

Волк крепче стиснул челюсти, и самец со сломанной ногой сразу обмяк.
Подталкиваемый мучительным голодом, Волк вонзил зубы в оленье брюхо и вспорол его, выпустив наружу замечательно вкусные, скользкие от крови внутренности. Он быстро проглотил их, оставив только желудок, от которого противно пахло мхом. Теперь Волк чувствовал, что почти сыт, но все же принялся за оленьи ляжки, с жадностью отрывая от них крупные куски горячего, сочного мяса.
Вороны спустились на землю и осторожными прыжками приблизились к убитой Волком добыче. Он рычанием отогнал их, но даже морду не поднял, и вороны послушно отошли, дожидаясь своей очереди.
Голод у Волка внутри наконец затих; честно говоря, он больше не смог бы съесть ни кусочка. Но теперь ему очень хотелось пить. Морда и грудь у него были перепачканы липкой кровью, которую надо было смыть. И он рысцой сбежал по берегу к воде, оставив добычу на растерзание воронам.
Когда он поднял голову, оторвавшись от воды, то вдруг уловил запах бесхвостых. И принюхался.
Это были не его  бесхвостые.
Другие.

* * *

Ренн уже готова была выстрелить, когда намеченный ею олень вдруг пошатнулся на мелководье и упал. Из груди у него торчало копье.
Копье! 
Торак поймал ее озадаченный взгляд и опустил лук. Откуда же прилетело это копье?
Копье моментально сразило оленя, и его собратья не успели ничего заметить и совсем не встревожились, пробегая мимо него. Присев в зарослях ивняка, Торак и Ренн внимательно осматривали берег реки. Похоже, копье прилетело не с берега, а с воды…
Вон оттуда. На середине реки, в самой гуще оленьего стада, Тораку удалось-таки высмотреть каноэ-обманку с деревянной оленьей головой на носу и пушистым хвостиком на корме. Лодочка сидела совсем низко в воде, а самих охотников Торак сумел разглядеть лишь с огромным трудом. Их было вроде бы четверо, и они искусно замаскировались: к головам привязали оленьи рога, лица раскрасили темно-коричневой краской, а вокруг глаз и рта навели белые пятна, как у оленей на морде. Ниже по течению Торак заметил и второе каноэ. А Ренн указала ему еще на два, выше по течению.
Торак оглянулся; значит, те клочья оленьей шерсти, развевавшиеся на ветвях кустарника, и те человеческие фигуры из дерна с торчавшими в стороны руками-рогами — все это устроено специально! Люди из горного племени с помощью этих приспособлений как бы сгоняли оленей в этот издавна знакомый им распадок и заставляли переправляться через реку именно там, где их уже ждали в засаде охотники. Ведь подстрелить оленя, когда он переправляется через реку и никуда не может удрать, проще всего.
Ренн тоже все поняла и еле слышно выдохнула:
— Ну, вот наконец-то мы их нашли! Хоть и вторглись без разрешения в чьи-то охотничьи угодья.
Торак заметил, как один из охотников прицелился в белого оленя, плывущего через реку. Но как только он вытащил копье, откуда ни возьмись появился ворон и принялся кружить над его добычей.
— Ох, нет! — прошептала Ренн.
Рип отлично поел, и теперь ему хотелось повеселиться. Он летал совсем низко и лаял, как собака. Озадаченный охотник все-таки метнул свое копье, но промахнулся и вместо груди угодил оленю в крестец. Белый олень стремительно выскочил из воды и помчался прочь, унося и воткнувшееся в его тело копье.
В одно мгновение стадо, почуявшее боль раненого собрата, охватила паника. Торак видел блестящие глаза оленей, будто обведенные белой краской, и их раздутые ноздри. Паника вызвала суматоху. Часть оленей ринулась назад, и животные, налетая друг на друга, быстро превратили воду у берега в жидкую грязь. По реке пошли волны, и каноэ стало сильно качать. Было видно, что охотники с трудом удерживаются на плаву. А еще через несколько мгновений Торак и думать забыл об охотничьем каноэ — за спиной затрещали ветки, и олени ринулись прямо на них с Ренн, круша заросли.
— Забирайся скорей на скалу! — крикнула Ренн.
Они бегом бросились к валунам на берегу; Торак подсадил Ренн и поспешно взобрался сам. А стадо уже с грохотом обтекало валуны — это был сплошной бешеный поток острых рогов и копыт, все сокрушавших на своем пути. Ренн сидела не слишком высоко, и какой-то обезумевший самец ринулся на нее, сумев зацепить рогом рыжую прядь ее волос. Ренн вскрикнула, пытаясь одной рукой распутать волосы, но у нее ничего не получалось, и Торак, взмахнув ножом, отрезал зацепившуюся за рог прядь. Высвободившись, перепуганный самец мотнул головой и, взвившись на дыбы, ударил его копытами в плечо. Торак свалился на землю, но успел перекатиться вбок, избежав удара острым копытом прямо в лицо. Такой удар вполне мог бы размозжить ему голову. Ренн, свесившись с валуна, за руку втащила его обратно, а олень с топотом помчался дальше по берегу.
— Ты как? — крикнула Ренн сквозь оглушительный грохот копыт.
— Нормально! А ты? — заорал в ответ Торак.
Она кивнула, но вид у нее был довольно мрачный, а из раны на затылке, где олень все-таки задел ее своим рогом, выдрав клок волос вместе с кожей, текла кровь.
И вдруг все кончилось. Последний олень промчался по берегу, топот копыт стих вдали, и стадо исчезло.
Ренн сползла с валуна, рукой зажимая кровоточащую рану на голове. Торак тоже спрыгнул следом за ней.
А на реке охотники с плеском высаживались на мелководье, таща за собой свои каноэ. Уже кое-кто из них бежал к зарослям, размахивая копьем и явно намереваясь наказать тех, кто испортил всю охоту. Торак видел сердитые разрисованные лица, слышал голоса, гудевшие, точно рой разъяренных ос. Еще бы, они имеют полное право сердиться, думал он. Один убитый олень и один раненый — а это означает, что его еще придется несколько дней выслеживать, чтобы прикончить. Не очень-то велика добыча для такого большого племени.
Ренн потянула его за валуны.
— Надо убираться отсюда, пока они нас не нашли! — прошипела она.
— Но только они могут подсказать нам, где искать эту Гору Духов!
— Да, конечно, только сейчас они вряд ли станут объяснять нам, как туда добраться! Скорее уж попросту нас прикончат!
Тот охотник, что стал жертвой трюкачества Рипа, был сердит больше всех.
— Нет, вы это видели? — громогласно вопрошал он. — Это же какой-то злой дух в обличье ворона! Испортил мне всю охоту, а потом взял да и растворился в воздухе!
Торак хотел уже окликнуть незадачливого охотника, но Ренн зажала ему рот рукой.
— Ты что, с ума сошел? — прошипела она.
Но Торак продолжал внимательно изучать лица охотников. Потом убрал руку Ренн со своего рта, встал на ноги и вышел из-за валуна.

Глава восемнадцатая

Ренн увидела, как какой-то крупный мужчина обернулся и, прищурившись, вгляделся в лицо Торака.
— Крукослик! — вскричал Торак, срывая с себя маску и бросаясь к нему.
Разрисованное лицо осветила широкая улыбка.
— Торак!  — Крукослик, вождь племени Горного Зайца, широкими шагами устремился навстречу Тораку, в знак дружбы прикладывая к груди кулаки. — До чего же ты вырос! А это кто с тобой? Неужели Ренн? Иди, иди сюда, девочка!
Смущенная тем, что не сразу его узнала, Ренн медленно приблизилась к Крукослику. Остальные охотники столпились вокруг. Почти все они были из племени Горного Зайца, но кое у кого Ренн заметила ожерелья из рябиновой коры, а также нашитые на капюшоны перья лебедя. У всех этих людей были широкие лица и весьма доброжелательные улыбки. Казалось, их гнев разом улетучился, точно туман под ветром.
Торак попытался извиниться за то, что испортил им охоту, но Крукослик только отмахнулся.
— У соседней реки есть еще одно место, где оленьи стада переправляются на другой берег; там их тоже наши охотники поджидают. Идем! Вид у вас обоих что-то не очень. Видно, сильно изголодались.
Кто-то из охотников уже разжег костер. Крукослик поблагодарил убитого оленя за то, что он отдает людям свое тело, и пожелал его духу благополучно добраться до Великой Горы. Затем трое охотников в один миг освежевали тушу, вынули внутренности, дочиста вытерли нутро и спустили кровь в только что снятую шкуру. Внутренности и кишки положили на шкуру сверху, а тушу разрубили на четыре части. Было ясно, что у этих людей ничего даром не пропадает; даже крови на снегу почти не было видно.
Глядя на их ловкие действия, Ренн вспомнила Фин-Кединна, и ее вдруг охватила острая тоска по дому. Она еще не совсем оправилась после нападения того оленя-самца, да и рана на голове, где олень сорвал скальп, сильно болела. Какая-то женщина из племени Рябины, заметив, что Ренн все время невольно подносит к этому месту руку, молча помогла ей перевязать рану листьями конского щавеля, и повязка несколько приглушила боль.
Крукослик вручил Ренн и Тораку плошки с кровью и велел непременно все выпить. Кровь, остывая, становилась противно тягучей, и Ренн закашлялась, пытаясь выпить ее залпом, но тут же почувствовала, как сила оленя с его кровью переливается в ее тело.
Челко, сын Крукослика, тот самый молодой охотник, который промахнулся, метя в оленя, подал им ломти сырой оленьей печени; печень была еще теплой и невероятно вкусной. Вот теперь Ренн действительно стало значительно лучше, и она, хоть и с некоторым опозданием, тут же поспешно поблагодарила хранителя своего племени.
Крукослик посидел у костра вместе с ними, но сам есть ничего не стал. За это время он успел соскрести с себя краску, и перед ними предстало его знакомое округлое лицо, постоянно покрытое жарким румянцем, словно от сильного огня. Вождь племени Горного Зайца, как и все остальные охотники, был одет в длинную, до щиколоток, тунику из оленьей шкуры, подвязанную широким алым поясом. Его темно-каштановые волосы были выстрижены на лбу в короткую челку, из-под которой виднелся зигзаг племенной татуировки; шапка вождя, сшитая из шкуры зайца, тоже была покрашена в красный цвет, но на время охоты он вывернул ее мехом наружу.
Крукослик смотрел на незваных гостей довольно строптиво, но вполне дружелюбно. А когда Ренн, по незнанию нарушив обычай их племени, повернулась спиной к огню, он мягко поправил ее:
— Мы так не поступаем; огонь этого не любит.
Чувствовалось, что он — настоящий вождь своего племени и привык поступать так, как сам считает нужным. Когда Торак спросил его о Горе Духов, Крукослик жестом заставил его умолкнуть и пояснил:
— Здесь не место для разговоров о таких священных вещах. Лучше сперва вернуться на стоянку. А пока Челко будет преследовать раненого оленя, мы сможем спокойно обо всем поговорить.
Торак кивнул и повернулся к Челко:
— Мне очень жаль, что наш ворон тебе помешал. Ты только учти: это… наш большой друг.
Челко захлопал глазами:
— Ваш большой друг?
— Наш ворон не хотел тебе навредить, — вмешалась Ренн. — Он еще совсем молодой и просто любит пошалить.
Челко поскреб подбородок и усмехнулся:
— А я-то решил, что это злой дух!
— Значит, мы все-таки виноваты, — сказал Торак, — что испортили вам охоту! Давай я помогу тебе выследить того раненого оленя, хочешь?
Челко явно обрадовался, и Крукослик согласно кивнул:
— Ладно. Это было бы очень хорошо.
— И я с вами пойду, — тут же сказала Ренн.
Но, к ее удивлению, Торак отрицательно покачал головой:
— Да ты еще в себя не пришла! Ступай лучше с Крукосликом.
— Я прекрасно себя чувствую! — запротестовала Ренн.
— Ладно, я провожу тебя на стоянку, — пообещал Торак.
Маленькие глазки Крукослика с хитрым прищуром смотрели то на него, то на Ренн.
— Хорошо, — подытожил он, — решим так: Торак идет с Челко, а Ренн — со мной. А когда мы снова соберемся вместе, когда все будут сыты, вы сможете подробно рассказать мне, зачем сюда пришли.

* * *

Ренн совсем не хотелось тащиться с Крукосликом на стоянку, от реки туда было довольно далеко, но оказалось, что она зря беспокоилась. Охотники оставили неподалеку собачьи упряжки с санями, которыми управляли дети; упряжки были спрятаны, чтобы собаки не испугали идущих к переправе оленей. Но стоило охотникам свистнуть, и упряжки тут же появились, словно из-под земли.
Сани были сделаны из оленьих рогов, скрепленных ивовыми прутьями, а полозья облеплены глиной и отполированы до зеркального блеска. Сани отлично скользили, но были немного меньше тех, которыми пользовались племена Дальнего Севера; в них едва хватало места на одного, а погонщик устраивался сзади и управлял упряжкой стоя. Для начала Крукослик познакомил Ренн с каждой из собак, совершенно серьезно полагая, что собаки заслуживают столь же вежливого обращения, как и люди. После чего Ренн прониклась к вождю племени Горного Зайца еще большей симпатией.
Наконец сани, хрустя ледяной коркой, сплошь покрывавшей землю, двинулись на север. Ни бичом, ни кнутом Крукослик не пользовался; он просто четко и громко подавал команды псу-вожаку, а уж тому подчинялись и все остальные собаки. Пока они ехали, Крукослик умудрился выудить из Ренн все лесные новости. Он озабоченно нахмурился и даже невольно коснулся шкурки своего тотема-покровителя, когда она рассказала ему о нашествии серых ночных бабочек и о странном недуге, вызывавшем у людей страх перед собственной тенью. Крукослика весьма встревожило известие об уходе Фин-Кединна и особенно то, что вождь Воронов отправился искать кого-то в полном одиночестве. Однако, узнав, что вместе с Тораком и Ренн путешествует и Волк, Крукослик, похоже, обрадовался, хоть и попросил Ренн не произносить вслух слово «волк».
— Мы, живущие по законам Великой Горы и рядом с нею, очень осторожны в выборе слов. Те серые существа, один из которых является вашим названым братом, у нас именуются «охотники на духов», потому что они лучше всех умеют незаметно подкрадываться и выслеживать свою жертву. Мы также никогда не называем вслух тех, на кого охотимся, чтобы они, обладая невероятно тонким слухом, не смогли нас подслушать и узнать наши планы. Мы называем их просто «рогатыми». — Вождь горестно покачал головой. — И это очень хорошо, что вы привели с собой такого «охотника». Уже целых три месяца никого из его сородичей не слышно, не видно на наших холмах; лишь в западной их части люди из племени Рябины нашли одного, но он был мертв, и они положили ему в пасть еду, чтобы накормить его души, и оставили лежать с миром. Мы опасаемся, что все остальные бежали отсюда, опасаясь… — Крукослик немного помолчал и, понизив голос, договорил: — той злобной твари. 
Ренн невольно оглянулась через плечо. Остроконечные вершины Высоких Гор показались ей вдруг неожиданно близкими.
Крукослик больше ничего к своему сообщению не прибавил, и дальнейший путь они проделали в молчании.
Сумерки почти совсем сгустились, а небо приобрело фиолетовый оттенок, когда они добрались до стоянки. Издали селение выглядело совсем крошечным; оно притулилось на берегу серого озера и казалось затерявшимся среди бескрайнего множества огромных холмов. Но когда они подъехали ближе, Ренн увидела, что перед нею не только стоянка племени Горного Зайца. Там собрались вместе несколько различных племен. Под огромным общим навесом из шкур, освещенных золотистым светом костров, зимовало племя Горного Зайца; рядом виднелись пирамиды из дерна — жилища, воздвигнутые племенем Рябины; а чуть в стороне Ренн с удивлением заметила какие-то продолговатые холмики, похожие на могильники и присыпанные снегом, которые, по словам Крукослика, являлись жилищами людей из племени Лебедя.
— Сейчас трудные времена, — пояснил Крукослик, — и горные племена должны держаться вместе. Только так мы сумеем выжить.
Залаяли собаки, сани замедлили ход и остановились. По снегу пролегли длинные полосы золотистого света — из общего убежища выбегали люди, радостно приветствуя прибывших. Крукослик вручил Ренн каменный скребок, с помощью которого она счистила с одежды снег и лед, а потом на негнущихся от холода ногах последовала за вождем на стоянку.
Внутри, под просторным навесом, ее встретило неожиданное тепло, чудесный дымный аромат горячей пищи и множество людей. В обложенной камнями яме жарко горел большой костер. Вокруг него на оленьих шкурах, брошенных поверх толстого слоя березовых прутьев, сидели мужчины и женщины; все они были чем-нибудь заняты — шили или затачивали наконечники для копий. От бурдюков с пищей, висевших над костром, исходил ароматный пар. И Ренн опять страшно захотелось есть.
Она сняла с себя верхнюю одежду и повесила ее для просушки на одну из прочных балок, поддерживавших крышу навеса; а затем вместе с Крукосликом обошла вокруг костра, вежливо со всеми здороваясь и очень стараясь ни в коем случае не поворачиваться к огню спиной. Те, мимо кого она проходила, приветливо ей кивали, но она чувствовала настороженность этих людей и очень жалела, что рядом нет Торака.
Крукослик уселся в самом дальнем конце жилища и, когда Ренн села с ним рядом, пояснил:
— Здесь ближе всего к Священной Горе.
Затем он поблагодарил огонь и «рогатых» за пищу, и остальные члены племени вторили ему, а Ренн тихонько пробормотала молитву своему покровителю. И наконец все приступили к еде.
Какая-то женщина подала Ренн плошку с чем-то непонятным и пояснила, что это в основном жир — точнее, кусочки костного мозга, жир с огузка и языка, а также наиболее жирные части оленьих внутренностей.
— Мясо — это хорошо, — приговаривала она, — но жир гораздо лучше, особенно зимой, когда живешь в снегу среди этих холмов.
Угощение действительно оказалось весьма питательным, но жир постоянно прилипал к корню языка, и Ренн то и дело смывала его, запивая еду горячим вересковым отваром. Затем был подан олений рубец, начиненный жеваным мхом — это угощение Ренн очень вежливо отвергла; затем последовали жареные ребрышки и упругие жареные уши. Детворе налили по целой миске горячего густого супа из оленьих ножек. Ренн заметила, как какая-то молодая мать сунула своему малышу — у него, похоже, резались зубки — палочку замерзшего костного мозга: почесать десны. Старейшинам досталось самое лучшее угощение — оленьи глаза; они сперва высосали из них жир, затем целиком сунули в рот и долго жевали.
Крукослик извинился, что никаких ягод у них, к сожалению, нет.
— А все из-за проклятого льда! — воскликнул он. И больше он ни разу о том страшном ледяном дожде не упоминал.
Наевшись до отвала, Ренн свернулась клубком и стала сонно прислушиваться к потрескиванию костра и тихой беседе людей. Она чувствовала себя совершенно обессилевшей; тело ее до сих пор болезненно вздрагивало, точно вспоминая движение саней по промерзшей, обледенелой земле. Зато впервые за много дней ее охватило ощущение полной безопасности. Где-то далеко, снаружи, остались холмы, скованные жестокой хваткой Эостры. Но здесь, в тепле и покое, об этом можно было почти позабыть.
Сквозь дрему Ренн слышала поскрипывание столбов, на которых держался навес, и шорох снега на крыше и стенах убежища. В дымной полутьме, окутанная дремотой, она смотрела, как почти голые малыши ползают по взрослым членам племени, которые заботливо за ними присматривают, стараясь не подпускать слишком близко к огню, но при этом почти не прерывают своих занятий. Горным племенам всегда приходилось жить в более трудных условиях, чем племенам лесным, да и неуверенности в их жизни всегда было гораздо больше; возможно, именно поэтому они с таким удовольствием воспринимали все хорошее — вкусную еду, приятные известия, звонкие голоса играющих детей.
И все же Ренн не могла не заметить, как трудно им здесь живется. Кто-то лишился глаза после встречи с оленьими рогами, у кого-то не хватало пальцев, намертво отмороженных и отвалившихся. От Крукослика Ренн уже слышала, что в его племени даже имен детям не дают, пока они не достигнут своей восьмой весны — ведь если ребенок опасно заболеет, его придется оставить и тем самым обречь на неизбежную гибель.
Думая обо всем этом, Ренн неожиданно для себя крепко уснула.
И проснулась, разбуженная веселыми криками и смехом. Оказывается, вернулись Торак и Челко.
Челко прямо-таки весь сиял от восторга и охотно рассказывал каждому, кто хотел его слушать, как Торак призвал своего собственного «охотника на духов» и тот помог им выследить раненого «рогатого».
— А потом я метнул копье и убил его. Мимо как раз проезжали на санях люди из племени Рябины, они и помогли нам погрузить «рогатого» на сани, да и нас заодно подвезли.
Горные жители посматривали на Торака с настороженным уважением, а одна из женщин понесла Волку целую оленью голову в благодарность за оказанную помощь.
Торак высмотрел, где сидит Ренн, и тут же устроился с нею рядом; от него исходил чистый холодный запах ночи. Он одним махом проглотил целую миску кушанья из кусочков жира и только тогда наконец поинтересовался у Ренн, не стало ли ей лучше.
— Конечно же стало! — довольно сердито буркнула она.
И он умолк, решив больше не раздражать ее своими вопросами.
Вокруг них между тем говор почти смолк, превратившись в еле слышный шепот; было уже поздно; дети уснули, забравшись в спальные мешки. А колдуны всех трех племен принялись кружить у костра, бормоча какие-то заклинания. Одна из колдуний, ненадолго остановившись возле Ренн, пояснила ей:
— Это необходимо, чтобы все мы по-прежнему были в безопасности.
На колдунье красовалось ожерелье из белых лебединых перьев, а племенная татуировка на лбу представляла собой кольцо из тринадцати красных точек — по числу тринадцати лунных месяцев. Ее глаза казались какими-то удивительно бледными, точно выцветшими от постоянного вглядывания в даль. Она косточкой из лапки лебедя быстро наносила на стены убежища кашицу, сделанную из смешанной с водой «крови земли», тем самым как бы вдыхая жизнь в изображения трех покровителей горных племен: зайца, сидевшего на задних лапках и словно застывшего в ожидании опасности; лебедя, скользившего над водой, раскинув широкие крылья; и дерева, оберегающим жестом распростершего над людьми свои руки-ветви. А еще на стенах были изображения различных спиралей, северных оленей и каких-то существ, очень похожих на бизонов, с опущенными вниз кривыми рогами.
Ренн вдруг стало до озноба жутко. Эта колдунья из племени Лебедя напомнила ей, что лишь тонкая оболочка толщиной в шкуру северного оленя отделяет их от зловещей тьмы, со всех сторон окружавшей жилище.
Торак сидел спокойно, обхватив руками колени и глядя, как исчезают в дымоходе искры костра.
И Ренн вдруг почувствовала, какая стена успела вырасти между ними из-за множества всяких тайн и недомолвок. Она прекрасно понимала, что и у Торака есть от нее какие-то тайны. Когда во время ледяной бури он вытряхнул все из своего мешочка со снадобьями, она успела заметить кусочек того черного корня, который позволял ему выпустить на волю свою блуждающую душу и который он, должно быть, выпросил у Саеунн. Но ей, Ренн, он об этом ничего не сказал.
Однако все его тайны бледнели перед тем, о чем молчала она сама.
— Ренн, — тихо спросил вдруг Торак, — а ты помнишь свои сны?
— Что? — Она даже вздрогнула от неожиданности и с недоумением уставилась на него.
— Помнишь ли ты свои сны? Ну, когда просыпаешься, ты можешь вспомнить, что тебе снилось?
— Чаще всего да. А что?
— А я — с тех пор, как мы покинули Лес, — ничего вспомнить не могу. Мне кажется, что я и не сплю вовсе, а проваливаюсь в какую-то сплошную черноту. Что бы это могло значить, а?
Ренн судорожно сглотнула. Ну, скажи ему, скажи!
И тут в ночной тиши вдруг раздался странный гулкий стон.
Крукослик, заметив, что оба гостя так и подскочили, поспешил их успокоить.
— Это озеро, — сказал он. — Оно замерзает, вот и кричит Великой Горе, чтобы та послала побольше снега и укрыла его. Ему тогда было бы теплее. Да и нам тоже. И хорошо бы поскорее кончилось это проклятое обледенение, из-за которого «рогатые» вынуждены голодать!
В его голосе звучало такое страстное желание, что Тораку показалось, будто даже огонь в очаге вспыхнул ярче.
— Великая Гора… — задумчиво повторил он. — Может, теперь ты нам расскажешь, что вам о ней известно?

Глава девятнадцатая

Крукослик подбросил в костер еще несколько торфяных лепешек, и по жилищу распространился горьковатый землистый запах.
Ренн смотрела то на него, то на Торака. В красных отблесках костра их лица казались темными и какими-то незнакомыми.
— Мы, живущие на самом краю этого мира, — начал Крукослик, — называем Священными две горы. Северную, которая служит обителью Великому Всемирному Духу, и Южную — Гору Духов. Как бы далеко от Священной Горы Духов мы ни охотились, она всегда остается для нас матерью и отцом. Она порождает реки и снег. Она поддерживает небеса. Она посылает на землю солнечные лучи, от нее родится все живое. Она принимает в себя души «рогатых», а потом дарит им новые тела. В ней обретают убежище и наши духи, духи наших мертвых. А также души тех, кто заблудился, потерял свой путь.
— А Ночь Душ? — тихо спросила Ренн. — Что на Священной Горе происходит в Ночь Душ?
— Ночь Душ? — Торак резко повернулся к ней. — Ты думаешь, она  именно этого ждет?
Ренн приложила палец к губам, приказывая ему молчать.
— В Ночь Душ, — сказал Крукослик, — Великая Гора отпускает мертвых на свободу. И в вое ветра мы слышим громкий топот копыт тысяч душ «рогатых» и слышим жалобный плач одиноких голодных духов. И стараемся всех их утешить. — Лицо вождя неожиданно смягчилось. — Мы выкладываем большие охапки мха для духов «рогатых», а для человеческих духов строим убежища и кладем туда много теплой одежды, их любимые кушанья и игрушки для детей. И разжигаем костры, чтобы отогнать прочь тьму. — Крукослик улыбнулся. — О, это очень хорошее время! Мы день и ночь не расстаемся с нашими духами; мы поем им песни, рассказываем истории. А потом этот день кончается, как и положено, и мы вновь отсылаем их от себя. И многие из них после этого находят свой путь и обретают покой. — Он указал на дымоход. — Они присоединяются к нашим предкам и вместе с ними пасут те огромные небесные стада, что бродят по всему небосводу. А те, что так и не находят своего пути, возвращаются в Гору. Но они снова будут пытаться найти его следующей зимой, и мы, конечно, постараемся им в этом помочь. Мы никогда не откажемся от своих духов.
И Торак вслух произнес то, о чем думала Ренн:
— Но этой зимой…
Лицо Крукослика помрачнело. Протянув руку, он коснулся изображения хранителя племени, нарисованного на стене.
— Нет, это началось еще позапрошлой весной, — вздохнув, сказал он. — Мы потеряли много детей. Они бесследно исчезали. Потом стали пропадать собачьи упряжки. Их обломки мы потом находили очень далеко от этих мест. Потом появились серые бабочки и та болезнь, когда люди боятся собственной тени. Да, Ренн, все это было и у нас. А теперь этот проклятый лед заставляет голодать «рогатых». И всего лишь менее месяца назад наши колдуны наконец догадались, где именно устроила себе логово та злодейка.
— Да что ей от вас-то  надо? — спросила Ренн. — И что может случиться в Ночь Душ?
— А вот этого не знает никто, — вздохнул Крукослик. — У подножия гор давно уже слышатся ужасные крики неведомых существ. И люди не раз замечали, как среди скал мелькают маленькие злые духи с совиными глазами. У колдунов наших племен были разные видения, но все они сходятся в одном: серый ужас грызет внутренности Великой Горы. — Крукослик судорожно сглотнул. — И мы боимся, что она  захватила Священную Гору, присвоила себе власть над нею. Да что там… она ведь всегда так поступала!
— Так вы ее знали и раньше? — воскликнул Торак.
— Даже эта злодейка некогда была юной девушкой. Я стал уже взрослым юношей, когда еще были живы люди из племени Филина. Хорошие люди. Мы не раз встречались с ними на общих собраниях племен. Тогда и Эостра была другой. Хотя она всегда с жадностью стремилась выведать тайны мертвых… — Крукослик быстро огляделся, произнеся это имя; но колдуны уже перешли в другое убежище, а все остальные спали. — Говорят, — продолжал он, — что когда она стала колдуньей, то совершала запрещенные обряды.
У Ренн даже дыхание перехватило:
— Неужели она действительно это  делала?
— Что «это»? — тут же спросил Торак. — Что именно она делала?
Крукослик наклонился к ним поближе и почти шепотом пояснил:
— Один из членов ее племени погиб под камнепадом в горах; это был мальчик десяти лет от роду. И люди рассказывали, что в Ночь Душ при черной луне она  пошла к сложенной над могилой мальчика пирамиде из камней и призвала его дух… Она заставила мальчика восстать из мертвых…
Ренн невольно коснулась перьев ворона, нашитых на парку, и даже глаза закрыла. Она видела перед собой обдуваемый всеми ветрами горный склон и высокую женщину с длинными черными волосами, стоящую перед погребальной пирамидой и произносящую страшное заклинание.
И вот пирамида шевельнулась. Упали и рассыпались камни. Эостра, засучив рукав, с силой провела лезвием ножа по своей руке и смочила собственной кровью безжизненную плоть. И мертвый мальчик сел. Повернул голову. И его туманный взгляд встретился со взглядом колдуньи. На губах у него запузырилась пена, пахнущая разложением, а Эостра, точно любовница, склонилась над мальчиком, лаская его лицо своими длинными волосами, потом совсем приблизила к нему лицо — и слизала жуткую пену с подгнивших губ мертвеца…
Ренн вздрогнула, открыла глаза и тут же почувствовала у себя на плече руку Торака.
— Ренн, ты что? — прошептал он.
Она молча вытерла губы тыльной стороной ладони.
Крукослик мрачно смотрел в огонь.
— Она тогда впервые получила то, чего добивалась, — тихо сказал он. — И с тех пор научилась с ними  разговаривать. А вскоре после этого болезнь унесла всех членов ее племени. И Эостра исчезла.
— И присоединилась к Пожирателям Душ, — сказал Торак.
— Да, она действительно  стала Пожирательницей Душ! — с каким-то странным отчаянием воскликнул Крукослик. — Именно это  ты и должен понять, Торак! Некоторые люди утверждают, что Пожиратели Душ стали так называть себя только для того, чтобы пугать людей. Но ведь Эостра и впрямь пожирает души !
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Ренн.
— Люди из племени Лебедя часто бывают на верхних перевалах. А иногда осмеливаются даже заглядывать в ту Горловину, где обитает Тайный Народ. Они не раз видели ее там. И говорят, что она ходит, вооружившись копьем-трезубцем для ловли душ. Они утверждают: коли услышишь ее крик, ты пропал.
Пропал…  Пальцы Ренн невольно стиснули перья ворона, нашитые на куртку, а Крукослик продолжал:
— Этим своим криком или плачем она как бы выдирает души из тел людей, а с помощью своего трезубца их ловит. И пожирает!  Да! Эостра на самом деле пожирает души. 
Торак решительно выпрямился, уперся руками в колени и заявил:
— И все равно я должен ее найти!
Ренн метнула в его сторону сердитый взгляд:
— Почему ты сказал «я», а не «мы»?
Он не ответил.
А Крукослик, качая головой, уже начал ему возражать:
— Я слышал, что якобы такова твоя судьба, Торак, но неужели после всего того, что я тебе рассказал…
— Крукослик, ты помнишь, как три зимы назад, когда в этих краях свирепствовал одержимый злым духом медведь, ты помог мне отыскать одну гору? Не мог бы ты и сейчас оказать мне подобную услугу?
— Это непростая просьба, — покачал головой Крукослик. — Наши колдуны раньше часто туда ходили, но теперь их туда ничем не заманишь. Туда существует только один путь, но это великая тайна.
— Ты должен открыть мне эту тайну!
Они смотрели друг на друга, а ветер выл и стонал, и озеро что-то кричало, обращаясь к Священной Горе.
Крукослик встал, выпрямился и вновь превратился в вождя племени, которому все должны подчиняться.
— Сейчас мы будем спать, — строго сказал он. — Я дам тебе ответ утром.

* * *

Ренн проснулась, чувствуя вокруг какую-то неестественную тишину, и от этого у нее по всему телу сразу поползли мурашки.
Большой костер в яме горел по-прежнему жарко, но отчего-то совершенно беззвучно. И стены жилища колыхались от порывов ветра, но ни шелеста снега, ни стонов ветра Ренн не слышала. Торак повернулся во сне и беззвучно зашевелил губами.
Ренн медленно села, заметив, что в дальнем конце жилища у темного проема входного отверстия кто-то стоит.
И при виде этой неясной фигуры сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди.
Человек был высок ростом и стоял к ней спиной. Ей были видны лишь длинные пепельные волосы, свисавшие неопрятными космами. Потом она вдруг заметила над неясно видимой головой незнакомца острые уши филина, стоявшие торчком.
Больше всего Ренн хотелось разбудить Торака, но она не могла даже пошевелиться. И руки лежали у нее на коленях, как каменные.
Она понимала: человек, стоящий в дверях, не должен  поворачиваться к ней лицом. Если он повернется, если Ренн увидит его лицо… Да у нее тогда просто сердце остановится от страха!
Но он все-таки повернулся.

Глава двадцатая

Да, это была она, Эостра, Та, Что В Маске. Внушавшая ужас всем, даже прочим Пожирателям Душ. Прорезь рта в маске филина зияла непроницаемой чернотой. Чувствуя на себе немигающий взгляд колдуньи, Ренн оцепенела от страха. В жилище вдруг воцарился мертвенный холод. Костер угас, жарко горевшие дрова превратились в груду пепла. Лед хрустел на оленьих шкурах, лица спящих людей тоже покрыла ледяная корка. Дыхание вырывалось у Ренн изо рта облачками пара.
Рядом по-прежнему спал Торак, беззаботно забросив одну руку за голову. На его ресницах и на щеках поблескивал иней, а губы совсем побелели.
Его надо было немедленно разбудить, и Ренн окликнула его по имени. Но он даже не пошевелился. Она еще громче выкрикнула его имя. Но Торак продолжал спать, и лишь крошечное облачко морозного дыхания свидетельствовало о том, что он еще жив.
— Они ничего не слышат, — раздался голос, похожий на бряцание сухих костей. — И ничего не понимают. Так хочет Эостра.
— Ты не настоящая! — крикнула Ренн.
— Ерунда. Как скажет Эостра, так и будет. Эостра повелевает Неупокоенными Душами. Эостра правит Горой и Лесом, Льдами и Морем. — Голос колдуньи был начисто лишен каких бы то ни было чувств, ибо все чувства в душе Повелительницы Филинов давно уже умерли, кроме одного — всепоглощающей жажды власти.
Ренн твердо сказала себе: «Я тоже колдунья! Я должна прогнать это чудовище из жилища людей!»
Она уже начала произносить заклятие отсыла, но невидимые ледяные пальцы тут же стиснули ей горло, не давая дышать. А Та, Что В Маске даже не пошевелилась.
— Ничто не может помешать Эостре, — проскрежетала она.
— Ты не настоящая! — задыхаясь, снова выкрикнула Ренн. — Я тебя не боюсь!
— Все боятся Эостры.
Медленно поднялись покрытые перьями руки-крылья, и на стене появилась отчетливая тень филина. В одно мгновение Та, Что В Маске оказалась у потухшего очага и склонилась над Ренн.
Торак лежал между ними. Ренн видела, что грязная одежда Эостры касается его лица. На горле у Торака билась жилка. А само горло казалось таким уязвимым, таким беззащитным…
— Тебе его не заполучить! — сказала она, в упор глядя на Эостру.
Ужасная маска наклонилась еще ниже; теперь она была невыносимо близко от лица Ренн, и волосы колдуньи цвета старой золы мазнули ее по щеке. Запах разложения окутал ее.
— Считай, что этот мальчишка с блуждающей душой уже пропал,  — сказала Эостра.
Ренн неотрывно смотрела в безжалостные разрисованные глаза колдуньи, и ужас все сильнее сжимал своими кольцами ее сердце, убивая последнюю надежду.
Вскрикнув, она заставила себя отвести взгляд от Эостры и увидела, как рука Пожирательницы Душ с силой сжала набалдашник посоха. Вблизи плоть колдуньи казалась зернистой и твердой, как гранит, а ногти на руках больше походили на хищные когти и были синеватого цвета, как у трупа. Сквозь сжимавшие набалдашник пальцы пробивался яркий кровавый отблеск. Огненный опал!
— Его час почти настал, — промолвила Та, Что В Маске.
Ужас пронзил сердце Ренн, точно острога пойманную рыбу:
— Ты не можешь этого знать!
— Эостра знает все. Мальчишке от нее не спастись.
Одна ее покрытая перьями рука вдруг странным образом вытянулась до самого костра; выпустив когти, Эостра принялась рыться в золе, которая отчего-то стала похожа на истолченные кости. Набрав золы в горсть, она стала сыпать ее на незащищенное лицо Торака, и зола с каким-то странным шипением заполняла ему рот, засыпала глаза…
— Нет! — вскрикнула Ренн, но по-прежнему была не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.
— Эостра высосет из его тела всю силу. Она пожрет все его души, даже его Нануак, а то, что останется, выплюнет в бесконечную ночь.
— Нет!
— Эостра отнимет у него блуждающую душу и сможет без конца менять обличье, переходя из одного существа в другое в течение многих столетий. Она победит смерть. И все живое склонится перед ней, живущей вечно. Да, Эостра будет жить вечно !
— Нет!  — пронзительно вскрикнула Ренн. — Нет, нет, нет, нет, нет! 
И вдруг жилище наполнилось оглушительным шумом. Закричали люди. Залаяли собаки.
— Ренн! — Торак кричал, склонившись над ней. — Проснись!
Но она продолжала пронзительно кричать:
— Нет! Нет! Тебе его не заполучить!
Филин, сидевший на краю дымового отверстия, в последний раз глянул на нее, гневно сверкнув очами, потом расправил крылья и улетел в темноту.

* * *

— Тебе что-то приснилось? — спрашивал Торак. — Да говори же, Ренн! У тебя снова было видение? 
— Нет. Она приходила на самом деле.
— Но ее же здесь не было!
— Была.
Они сидели, прислонившись спинами к груде торфа: Ренн скорчилась, обхватив колени застывшими руками, и Торак обнял ее за плечи, пытаясь согреть и успокоить. Крукослик, выслушав сбивчивые объяснения Ренн, отправился в жилище племени Лебедя, чтобы переговорить с их вождем. Мужчины из племени Горного Зайца вышли наружу, успокаивая разбушевавшихся собак. Женщины, собравшись в кучку по ту сторону большого костра, утешали детей, испуганно поглядывая на Ренн.
Озноб у нее уже почти прекратился, но чувствовала она себя совершенно обессиленной и опустошенной. Впрочем, так бывало всегда, когда ее посещали видения. Вот только так плохо ей никогда еще не было. Она тупо смотрела в пылающий костер и не обнаруживала там никаких следов той, пахнувшей разложением, золы, которую Эостра сыпала на лицо Тораку, словно совершая над ним погребальный обряд.
— Расскажи мне, что ты видела, — попросил он очень тихо, чтобы больше никто его не услышал.
И Ренн с трудом, мучительно запинаясь, поведала ему, что Эостра собирается управлять душами неупокоенных мертвых, а для этого намерена отнять у него блуждающую душу.
— Но для начала она собирается пожрать твой Нануак, твою внешнюю душу, ведь именно в ней и заключена твоя сила. Она сказала, что пожрет ее, а остальное выплюнет. А потом сама обретет блуждающую душу и сможет бесконечно долго перемещаться из одного тела в другое. И будет жить вечно…
— А я умру, — сказал Торак.
Ренн резко повернулась к нему:
— Нет. И вот это-то как раз хуже всего! Ты не умрешь. Ты ПРОПАДЕШЬ.
— Пропаду? И что это значит?
Она судорожно вздохнула:
— Такое случается, когда человек утрачивает свою внешнюю душу. Он вроде бы остается прежним, при нем и его телесная душа, и душа его племени, но связи с остальным миром он начисто лишен. Он как бы плывет в темноте среди звезд — в той ночи, у которой нет конца. Вечно живой. И вечно одинокий.
Одна из торфяных лепешек в костре пыхнула дымом, и над ней взвились огненные искры.
Торак убрал руку с плеча Ренн и низко наклонился вперед, чтобы она не видела его лица.
— Когда я во сне выпускал на волю свою блуждающую душу, — тихо сказал он, — у меня всегда возникало ощущение, будто я заблудился в некой бескрайней пустоте. Вокруг меня возникало это ничто . Помнишь, ты еще каждый раз пугалась, когда я тебе об этом рассказывал? Тебе ведь поэтому  было страшно, да?
Она молча кивнула.
— Но почему я и тогда, когда действовал сам, испытывал подобные ощущения?
— Не знаю. Возможно, она  уже тогда пыталась применить к тебе какие-то заклятия. Нет, я не знаю.
Торак выпрямился, откинул волосы с лица, и Ренн заметила, как сильно дрожат его пальцы.
— Как ты думаешь, — спросил он, — это может случиться с любым? Или все-таки только со мной?
— Я думаю… да, скорее всего, именно с тобой. Потому что только у тебя есть блуждающая душа. И еще… — Она явно колебалась, но все же закончила: — Потому что ты нарушил клятву.
Торак ждал, когда она пояснит свои слова.
— Помнишь, ты поклялся отомстить за того юношу из племени Тюленя? Поклялся своим ножом, заветным материным рожком с охрой и своими тремя душами? Возможно, когда ты эту клятву нарушил, связь между твоими душами ослабела.
Торак молчал, неотрывно глядя в огонь.
— Послушай, Торак! — Теперь Ренн говорила страстно, почти яростно. — Этого ведь только Эостра хочет! Совсем не обязательно, чтобы так произошло в действительности!  Мы не должны допустить, чтобы с тобой это случилось. У нас есть силы, мы вместе можем сопротивляться…
Торак как-то странно посмотрел на нее, но понять, что означает этот его взгляд, Ренн не сумела.
Вскоре сквозь щели у входа в жилище стал просачиваться дневной свет. Вернулся Крукослик. С топотом отряхнув снаружи снег с башмаков, он приподнял полог у двери, впустил внутрь лучи утреннего солнца и сказал:
— Итак, решено. Мы отведем тебя к той горловине, где обитает Тайный Народ. Но не дальше. А потом тебе самому придется искать путь внутрь Священной Горы.

Глава двадцать первая

У Торака не хватило времени как следует переварить все то, о чем ему поведала Ренн. После слов Крукослика все племя моментально пришло в движение; люди бросились готовить сани и запрягать в них собак.
Торака и Ренн отвели в сторонку и велели переодеться в одежду, «более приличествующую для посещения Священной Горы». Торак быстро переоделся и вышел наружу. Небо было затянуто тучами, и горные вершины совсем скрылись из виду, но сердце у него в груди по-прежнему сжималось от ощущения их близости.
Затем из жилища появилась Ренн. Она явно чувствовала себя неловко в новой одежде. Теперь на них обоих были нательные рубахи и тонкие штаны из кожи гагары пухом внутрь; этот пух отлично согревал тело в любой мороз. Верхняя одежда состояла из длинной, по щиколотку, парки из мягкого оленьего меха, подпоясанной широким кожаным ремнем; носки и внутренние рукавицы были вязаными — из мягкой и легкой шерсти мускусного быка, как объяснили им люди из племени Лебедя; им также дали высокие прочные башмаки и рукавицы из эластичной, но крепкой кожи; для шитья таких рукавиц, как им сказали, использовали шкуру, снятую с оленьего лба.
Чтобы изготовить такую замечательную одежду, требовалось, должно быть, немало дней. И когда Торак сказал это вслух, Ренн как-то странно на него посмотрела и пояснила:
— Неужели ты не догадался? Это же было сшито специально для Ночи Душ! Они отдали нам одежду, сшитую для духов.
К ним подошел Крукослик. Вид у него был весьма мрачный. Еще бы, его стоянке угрожает сама Эостра! Он сказал, что сам с ними не пойдет, а провожатыми у них будут люди из племени Лебедя, которые зайдут с ними в Горловину настолько далеко, насколько осмелятся.
Затем Крукослик познакомил их с предводителем этих смельчаков, которого звали Джуксакай. Это был маленький и довольно хрупкий с виду человечек, который несколько смущенно поглядывал на Торака и Ренн из-под постоянно нахмуренных бровей. Мотнув головой, он сказал Ренн, что она поедет в санях его сына, а Торак — в его санях. Торак поблагодарил его за помощь, но Джуксакай только еще больше нахмурился и покачал головой.
Когда Торак уже сел в сани, Крукослик сказал:
— Лучше бы ты все-таки отказался от своей затеи, Торак. Не ходил бы ты туда!
— Неужели ты так уверен, что она меня победит? — спросил Торак.
— Я уверен в одном: ты человек, безусловно, очень храбрый, но глупый. Такие люди в Горах долго не живут. Надеюсь, впрочем, что на твой счет я все-таки ошибаюсь. — И Крукослик, коснувшись шкурки своего покровителя зайца, отошел от саней. — Прощай, Торак. И пусть твой хранитель всегда бежит рядом с тобою!
Джуксакай крикнул что-то своим собакам, и сани тронулись.
Весь день они с грохотом тряслись по льду — сперва вверх-вниз по склонам холмов, а потом все время вверх, уже по склону самой Горы. Вершины Высоких Гор по-прежнему прятались в плотных облаках. Вороны Рип и Рек некоторое время летели рядом с Тораком, но потом вдруг куда-то исчезли, словно их кто-то позвал. Волка нигде поблизости заметно не было.
«Интересно, — думал Торак, — а не почуял ли Волк запах того филина, который так напугал Ренн? Не пустился ли он за ним вдогонку?»
Пронзительный ветер выбивал из глаз слезы. Тучи сгущались, и от этого настроение Торака становилось все более мрачным. В голове у него крутились слова Ренн о том, что он может пропасть  во тьме среди звезд.
«Вечно живой, — сказала она. — И вечно одинокий».
На ночлег они остановились в каменистой лощине; невидимые Горы стеной возвышались над ними. Дальше на санях ехать было невозможно. Отсюда им предстояло идти пешком.
Люди Лебедя быстро устроили убежище, поставив сани на попа и накрыв их шкурами, которые придавили камнями. Деревьев в этих местах не было, однако костер они разожгли мгновенно. Торак спросил, что они используют в качестве топлива, и Джуксакай показал ему похожее на вереск растение, которое, по его словам, может гореть даже мокрым. Он также указал Тораку на отпечатки копыт мускусного быка и на оставленные этим могучим животным клоки шерсти, зацепившиеся за колючую траву.
— Осторожней, — предупредил он. — Эти быки бегают быстрее бизонов и способны взобраться на такой крутой склон, какого и тебе не преодолеть. На них только Тайный Народ охотится; а мы лишь собираем их шерсть.
Люди из племени Лебедя отлично владели искусством подледного лова, а замерзшее озеро изобиловало налимом и гольцом, так что ужин был сытный. Даже Джуксакай немного оттаял и рассказал Тораку и Ренн, что люди его племени издавна охотятся в Горах, пользуясь обыкновенной пращой. Он также показал им свой племенной оберег — браслет, сплетенный из полосок лебединой кожи, выкрашенный красной краской.
— Племя Лебедя, — сказал Джуксакай, — использует в качестве амулетов разные части тела лебедя, своего покровителя: дети, например, носят его когти, мужчины — браслеты из его кожи, а женщины — перья; клюв лебедя всегда достается вождю племени.
После ужина Джуксакай велел Тораку и Ренн непременно «искупаться в пару», как он это называл, для чего нужно было сесть у самого костра, с головой накрыться шкурами и, понемногу капая водой на раскаленные камни, вдыхать пар. Сами люди Лебедя в «купании» участия не принимали, а просто спокойно сидели вокруг и наблюдали, храня несколько гнетущее молчание.
После «купания» Торак спросил у Джуксакая, почему его племя им помогает.
— Мы помогаем не вам, — был ответ. — Мы помогаем себе.
— Что ты хочешь этим сказать? — с тревогой спросила Ренн.
Джуксакай некоторое время молча смотрел на Торака, потом пояснил:
— Ты ищешь в Горах Пожирательницу Душ. Когда она возьмет тебя в плен, то, возможно, все-таки пошлет оттепель, и «рогатые» смогут наконец поесть.
Только тут до Торака дошел смысл этого «купания в пару»: значит, их попросту подвергли ритуальному очищению! Он криво усмехнулся:
— Значит, вы меня ей как бы в жертву приносите?
Джуксакай не ответил.
Ренн была явно потрясена, но тоже промолчала.
Ночью собаки вели себя очень беспокойно, и спал Торак плохо. Ренн, видимо, тоже; во всяком случае, утром она выглядела усталой и старалась не встречаться с Тораком взглядом. Он чувствовал, что давно уже возникшее между ними напряжение все усиливается. Понимая, что Ренн скрывает от него нечто весьма неприятное, он все думал, когда же наконец она наберется мужества и все честно ему расскажет.
День снова был пасмурный, и Горы по-прежнему скрывались из глаз. Люди Лебедя все продолжали подниматься по заснеженному берегу стремительного горного ручья, и порой подъем был таким крутым, что Тораку и Ренн приходилось карабкаться на четвереньках. Они запыхались и тащились позади всех.
На этот раз стоянку устроили на берегу ручья у входа в какой-то глубокий овраг. Два убежища для ночлега были устроены моментально — для этого люди Лебедя использовали какие-то старые, полуразрушенные стены из камня и торфа, накрыв их шкурами. Джуксакай пояснил, что это остатки жилищ колдунов.
Ренн сразу взобралась на какой-то валун и уселась там, обхватив руками колени и положив на них голову.
А Торак все никак не мог отдышаться после долгого подъема.
— Что это с нами такое? — задыхаясь, спросил он. — Отчего я так устал?
— Мы поднимаемся к небу, — пожал плечами Джуксакай, — и воздуха становится все меньше и меньше. Духам хорошо, им ведь дышать не нужно. — И он как-то нервно коснулся своего плетеного браслета-оберега. — Все, Торак. Дальше этого места мы не ходим. Так что завтра вы продолжите свой путь уже одни.
Ренн резко выпрямилась на своем валуне и спросила:
— Значит, это…
Джуксакай кивнул:
— Да. Это и есть Горловина Тайного Народа.
Торак немного прошел по дну оврага. Высоко над головой вздымались отвесные утесы; с их краев словно свисали странные изломанные скалы — казалось, на тебя сверху смотрят какие-то огромные каменные существа. В глубь оврага вдоль ручья тянулась узкая каменистая тропа. Дальше клубился туман, скрывая из виду Гору Духов, но Торак чувствовал ее ледяное дыхание. Он заметил, что их провожатые из племени Лебедя все время бормочут молитвы, а Ренн, сама того не замечая, невольно касается перьев ворона, нашитых на парку.
Молча поужинали. Затем Джуксакай взял кусок рыбы, торжественно поклонился горному ручью и бросил угощение в воду, сказав:
— Пусть эта пища даст силу Великой Горе.
Торак спросил, как называется эта речка или ручей, но Джуксакай сурово ответил, что ее название люди никогда вслух не произносят.
— По-моему, у вас в Лесу, — прибавил он, — ее называют Красная Вода.
— Так это и есть Красная Вода? — озадаченно переспросил Торак.
— Ты знаешь, где она протекает?
— Я… да, конечно. Неподалеку от Красной Воды умер мой отец.
И Торак, оставив Джуксакая, взобрался на крутой берег и стал смотреть в пенные воды. У него было твердое ощущение того, что река посылает ему некий знак, что прошлое вдруг пересеклось с настоящим — так после весенней оттепели на поверхности земли иной раз выступают чьи-то старые кости, которые никто не ожидал увидеть именно в этом месте.
Стоянку окутал некий волшебный полусвет, и Торак, повернувшись лицом к Горловине, увидел, что туман рассеялся. Наконец-то Гора Духов предстала перед ними во всей красе, по-прежнему далекая, но тем не менее грозная. Снег языками сползал с ее идеально правильной остроконечной вершины, которая, казалось, уходила прямо в небеса. Белые склоны Священной Горы были словно подсвечены изнутри неким волшебным огнем.
Целых три года искал Торак Пожирателей Душ — на Море, во Льдах, в Лесу и на Озере; и вот эти поиски привели его сюда, на Гору Духов. У него невольно мелькнула мысль: «А ведь, скорее всего, именно здесь, на этих склонах, я и встречу свою судьбу. А дальше, наверное, не будет уже ничего. Ибо на этой Горе меня ждет смерть…»
Так вот что скрывала от него Ренн! Вот почему по мере приближения к Горе страх в его душе все усиливался!
На мгновение его охватила паника: «Беги! Пусть с Эострой сразится кто-то другой. Ты ведь никогда не просил об этом судьбу. А как же Отец?»
Мысль об Отце упала в его душу, точно камешек в озеро. Странным образом — и Торак пока не мог уразуметь, отчего это происходит, — дух его Отца явно был связан и с Горой Духов, и с его, Торака, поисками Эостры, последней из Пожирателей Душ. Нет, отвернуться от Отца он, конечно, никогда не сможет!
Задрав голову, Торак смотрел на вершину Священной Горы, и какая-то странная, всепоглощающая пустота разливалась в его душе. Он чувствовал безмерное одиночество. Волк — вот кто был совершенно необходим ему сейчас.
И он, упершись руками в ляжки, завыл, призывая своего четвероногого брата.
Его зов эхом разнесся по всей Горловине, но эхо становилось все слабее, слабее, а потом и вовсе стихло.
Однако через некоторое время Торак услышал ответный вой.
Только это выл не Волк.
К Тораку подбежал Джуксакай; его бледные глаза от страха были расширены так, что чуть не выскакивали из орбит.
— Что это было?
— Не знаю, — пожал плечами Торак, внимательно осматриваясь по сторонам. И вдруг резко спросил: — Джуксакай, а где Ренн?

Глава двадцать вторая

— Что же это такое ? — недоумевала Ренн.
Не Волк. Это вообще нисколько не похоже на волка . Может, собака? Но Ренн никогда не слышала, чтобы собака так выла. Хвала Великому Духу, эти звуки доносились откуда-то издалека!
Она поспешно подтянула свои новые штаны — они все время с нее сползали.
Со стоянки она ушла уже в сумерках, а теперь и вовсе с трудом различала края оврага. Стоял месяц Терна, а в этом месяце ночная тьма сгущается особенно быстро. И уж кто-кто, а она-то должна была помнить об этом!
Моментально на себя рассердившись, Ренн поняла, что к тому же идет не в том направлении. Вокруг громоздились какие-то очень похожие друг на друга скалы, которых она прежде не видела.
Ренн нахмурилась и повернула обратно. Глупо, конечно, но она и не заметила, что отошла так далеко. А ведь она всего лишь хотела немного пройти вниз по течению ручья, чтобы побыть в одиночестве. Люди Лебедя недаром предупреждали: нужно всегда помечать свой путь, если отойдешь в сторону от лагеря.
«В Горах очень легко заблудиться, — говорили они, — особенно вам, лесным жителям!»
Но она почему-то решила, что все это пустяки. Вот теперь сама же и доказала, как они были правы, предостерегая ее!
Страшно ей не было. Все-таки еще не совсем стемнело, да и стоянка, наверное, где-то поблизости. И очень не хотелось давать Тораку повод для шуток, а он, конечно, сразу же начнет ее поддразнивать, как только она в лагерь вернется.
Спеша выйти из оврага, Ренн поскользнулась, не заметив пятна черного льда, и чуть не упала.
«Ладно, — решила она, — пусть дразнится, лишь бы поскорее к нему вернуться!»
— Торак! — крикнула она.
Но он почему-то не отвечал.
— Да ну, Торак, это уже не смешно! Отвечай скорее! Ты где?
Ответа по-прежнему не было. Лишь противно шипел ветер да сумрачно смотрели на нее темные камни, толпившиеся вокруг.
Ренн с тревогой вспомнила, что люди Лебедя разбили лагерь на берегу шумливой горной речки. Вряд ли Торак расслышит ее крики сквозь шум говорливого потока.
Да, она действительно вела себя, как последняя дура! Даже не сказала никому, куда идет!
Тишину вдруг снова вспорол тот дикий вой. И теперь гораздо ближе, чем в первый раз.
По рукам у Ренн поползли мурашки. Она прислушалась к замиравшему вдали эху.
И услышала ответный вой, завершившийся двумя короткими взлаиваниями. Это явно был какой-то сигнал.
Она бросилась в ту сторону со всех ног, обдираясь, с трудом преодолевая груды щебенки и камней, скопившихся в ущелье. Там наверняка и есть выход из Горловины!
Но впереди оказался тупик.
Спотыкаясь, Ренн побежала назад. Рукавицы свалились у нее с рук и висели на шнурках, точно пойманные в силки птицы. Дыхание, став панически быстрым и коротким, с хриплым шумом вырывалось из груди.
А темнота все сгущалась. Ренн остановилась и прислушалась.
Ни воя, ни отрывистого лая, который она приняла за некий сигнал, слышно не было, и от этого ей стало еще страшнее. Кто бы там ни охотился на нее, он решил подобраться к ней в полной тишине, как и подобает настоящему охотнику.
В темноте Ренн не заметила какой-то каменной стены и с разбегу на нее налетела. Это была отвесная скала. А высоко над ней уже поблескивали звезды, и среди них сердито сверкал красный глаз Великого Зубра. Ужас объял Ренн с головы до пят. Какую еще каверзу приготовила им Эостра?
Зашуршали мелкие камешки.
Изо всех сил напрягая зрение, Ренн сумела разглядеть по обе стороны от себя лишь крутые склоны Горловины. Значит, она снова в этом проклятом овраге! Вокруг нее двигались, то сходясь, то расходясь, какие-то темные тени.
А высоко над ней, на каком-то выступе вдруг шевельнулось нечто еще более темное. Некий непонятный сгусток сплошной черноты. И Ренн скорее почувствовала, чем увидела, как это «нечто» подняло голову и принюхалось.
Она в страхе кинулась бежать, сама не зная, куда, собственно, бежит, перепрыгивая через валуны и больно обдирая ноги о булыжники. А камни вокруг и та темная тень наверху, казалось, смотрели, как она убегает.
На бегу Ренн угодила в какую-то трещину и упала; щиколотку пронзила острая боль. Все. Больше она не только бежать не могла, но не могла даже толком встать на поврежденную ногу.
И тут у нее за спиной явственно послышался стук когтей по камням.
«Прячься! Это твоя единственная возможность спастись!»
Ренн огляделась, увидела в темноте какую-то щель и заползла туда, приволакивая поврежденную ногу. Потом пошарила вокруг, ища, чем бы заткнуть входное отверстие. Но не смогла найти ни одного камня крупнее собственного кулака.
Придется вылезать наружу. Нет, это невозможно! Она просто не сможет сейчас встретиться лицом к лицу с неведомой опасностью! 
Загремели камешки — ее преследователь уже бежал по дну оврага.
Ренн выползла из норы и принялась судорожно искать камень побольше. Наконец она нащупала подходящий, но он оказался слишком тяжел, и поднять его она не смогла. Пришлось то катить его, то тащить волоком.
Таинственное существо было уже совсем близко; Ренн слышала его прерывистое дыхание.
И тут застряла одна из ее рукавиц, попав под камень. Нервное рыдание вырвалось у Ренн из груди; она изо всех сил дернула за шнурок, оборвала его, высвободила рукавицу и скользнула в нору, задвинув вход камнем и постаравшись, чтобы он как можно плотнее  прилегал к стенам пещерки.
И тут же о камень что-то с силой ударилось. Да так, что Ренн вздрогнула и навалилась на камень всем телом, ибо он был сейчас ее единственной защитой. Правда, в одном месте он неплотно прилегал к стене, образуя щель пальца в три шириной, но Ренн эта щель казалась шириной с овраг.
Снаружи воцарилась тишина.
Ренн чувствовала, как по позвоночнику у нее стекает струйка пота.
В щель сунулась чья-то морда; горячее дыхание неведомого зверя обожгло Ренн пальцы, и она, взвизгнув от страха, убрала руки подальше.
Снаружи послышалось грозное рычание, которому вторило гулкое эхо. Ренн крепко зажмурила глаза. Рычание смолкло, сменившись частым, прерывистым дыханием.
Потом послышалось царапанье мощных когтей. Неведомое существо пыталось откопать вход в ее убежище.
От него исходила жуткая вонь, а его безудержное стремление во что бы то ни стало добраться до загнанной жертвы просто пугало. Ну что ж, скоро этот зверь действительно вытащит ее, дико вопящую, из пещеры, вонзит в нее клыки, разорвет ей горло, и она, извиваясь в предсмертных судорогах, увидит наконец своего преследователя…
У Ренн даже дыхание перехватило. Нет, все что угодно, только бы не встречаться лицом к лицу с той тварью, что ждет ее снаружи!
Пытаясь забиться поглубже, она наткнулась бедром на свой охотничий нож и, ловко изогнувшись, вытащила его из ножен. Когда эта тварь до нее доберется, она, возможно, еще сумеет ударить ее ножом в морду. Надо все-таки постараться хотя бы умереть достойно, даже если этого никто и не увидит.
Но зверь вдруг перестал копать.
Ренн открыла глаза.
И услышала влажное чавканье — словно неведомое животное резко мотнуло мордой или закрыло пасть, вскинув голову. Затем послышались тихие шаги по камням. И шаги эти явно удалялись.
Неужели ее преследователь действительно уходит?
Ренн с силой прикусила нижнюю губу.
«Оставайся на месте! Это же просто уловка!»
Но это оказалось не уловкой. Неведомое существо действительно исчезло.
А Ренн все продолжала сидеть, скорчившись, в своем жалком убежище, даже когда услышала голоса людей. И громче всех кричал Торак, окликая ее по имени.

Глава двадцать третья

— Я не могу в точности сказать, кто это был такой, — повторила Ренн, когда ее на руках внесли в убежище. — По-моему, это… — И она невольно ойкнула и поморщилась, нечаянно ступив на поврежденную ногу.
— Я видел какую-то тень, похожую на огромного пса, — сказал Торак. — Он мелькнул и сразу исчез. Словно его кто-то позвал.
— Я не слышал, чтобы кто-нибудь кого-нибудь звал, — усомнился Джуксакай.
— Ты вполне мог и не услышать. — И Торак описал ему свой свисток из «вилочки» тетерева, с помощью которого когда-то призывал Волка. — Тот свисток только волки и могут услышать. Или собаки. Если та тварь, что напала на Ренн, и впрямь похожа на собаку, она вполне способна услышать такой сигнал, хотя никто из людей его совершенно точно не расслышит.
Ренн сидела у костра, и ее все еще бил озноб. Охотники из племени Лебедя смотрели на нее во все глаза. Джуксакай велел им всем перейти в другое убежище, и они вышли, быстро собрав свои пожитки и стараясь не встречаться с Ренн взглядом. Возможно, они чувствовали исходивший от нее запах той неведомой твари.
Когда они остались втроем, Торак помог Ренн снять башмаки и, осторожно закатав штанину, стал осматривать ее поврежденную ногу. Было так больно, что у нее даже слезы на глазах выступили, но она все же старалась не дергаться.
— И все-таки что же это было такое ? — снова спросил Джуксакай.
Торак не ответил. Он был занят: разрезал на полоски свою старую, «лесную», нательную рубаху, чтобы перевязать Ренн ногу.
— Огненный опал сейчас у Эостры, — вдруг заговорила Ренн. — Она с его помощью токоротов создает. Я не знаю, правда ли, что она со своим филином или с собаками сделала — если это действительно были собаки, — но они ей полностью подчиняются. И она, похоже, оставила им только одно чувство: жажду убийства.
Джуксакая, похоже, ее слова привели в неописуемый ужас, но Ренн, не обращая на него внимания, повернулась к Тораку и деловито спросила:
— А этот вой не показался тебе… Ты ничего не сумел в нем разобрать?
Торак покачал головой.
— Это не волчий язык. Да и не собачий, насколько я понял. Хотя, судя по некоторым звукам, это были все-таки собаки. И возможно, целая стая.
Ренн молчала, глядя в огонь. В ушах у нее по-прежнему звучало то грозное рычание, то голодное сопение неведомой твари, которая с таким упорством пыталась до нее добраться. Значит, Эостра вырастила себе целую армию убийц, захватила Священную Гору и чувствует себя там полновластной хозяйкой…
Джуксакай дрожащими руками налил в плошку, обтянутую оленьей шкурой, ледяной воды, насыпал в воду толченой ивовой коры, размешал обломком оленьего рога и поставил перед Ренн.
— Дай-ка лучше я, — сказал Торак.
— Ничего, я сама справлюсь.
Из своего мешочка со снадобьями Ренн извлекла несколько ломтиков луговых шампиньонов и кинула в ту же плошку. Когда сухие ломтики размокли, она, скрипнув зубами, приложила ледяной компресс из грибов к поврежденной лодыжке.
Она чувствовала, что Торак не спускает с нее глаз. Оба они прекрасно понимали, что означает подобная травма. Пять месяцев назад во время похода в Сердце Леса Ренн вывихнула колено. И лишь через два дня смогла хоть как-то передвигаться без посторонней помощи.
«Дура, ах, какая же ты дура!» — ругала она себя. Но вслух велела Тораку передать ей приготовленные полоски кожи и сама туго перевязала себе лодыжку, ни разу даже не поморщившись и всем своим видом показывая, что ей не так уж и больно.
Но обмануть Торака Ренн не удалось.
— Ты же несколько дней ходить не сможешь, — тихо сказал он.
Джуксакай кивнул:
— Торак прав. Завтра мы отнесем тебя вниз, к саням. У нас в племени ты будешь в полной безопасности.
— Не надо меня никуда нести! Денек отдохну, и все пройдет! — сердито запротестовала Ренн.
— Не пройдет! — не менее сердито возразил Торак.
Она чуть не испепелила его взглядом, и Джуксакай, посмотрев на них, пробормотал, что лучше он, пожалуй, пойдет ночевать к своим.
— Один день , — сказала Ренн, как только он ушел. — Этого мне будет вполне достаточно. А потом мы вместе двинемся по Горловине дальше.
Торак потер старый шрам на предплечье.
— Джуксакай говорит, что отсюда до Горы еще дня два пути. А до Ночи Душ всего четыре дня остается.
— Значит, время еще есть!
— Нет, Ренн. Не для тебя.
— Ты не можешь за меня решать!
— А мне это и не нужно. — Он надел башмаки. — Я прямо сейчас попрощаюсь с тобой. И на рассвете уйду.
В ушах у Ренн зазвенело от возмущения. Нет, это невозможно! Недопустимо!
— Но… ты же не можешь идти туда совершенно один!
— Я и не пойду. Я позову Волка.
— Его здесь нет!
— Он придет.
— Откуда ты знаешь? А вдруг ты встретишься с ней совершенно один? Ей ведь только это и нужно!
Торак не отвечал, и нечто неуловимое в его поведении заставило Ренн с особым вниманием посмотреть на него. Она, разумеется, сразу все поняла по его лицу, и от ужаса у нее даже дыхание перехватило. Ей совершенно не нужно было рассказывать ему о пророчестве Саеунн.
— Ты знаешь? — спросила она.
Торак кивнул.
— Откуда?
— Я это понял, как только увидел Священную Гору. Точнее, почувствовал. Вот здесь. — И он коснулся груди.
Ренн некоторое время ошеломленно молчала. Потом сказала:
— Пророчества бывают ложными, Торак. И мы с тобой можем это доказать.
— Только не в этот раз. Много зим назад в Ночь Душ мой Отец устроил большой пожар и на какое-то время сломил власть Пожирателей Душ. Я должен завершить то, что он начал.
— Я знаю. Но…
— И может быть, мне все-таки удастся это сделать, несмотря на сопротивление Эостры. Но дело в том, Ренн… — Он не договорил. — Видишь ли, когда я пытаюсь представить себе, что будет потом — как мы вернемся в Лес и будем все вместе, ты, я, Волк, Фин-Кединн, — я не могу  себе этого представить. Я вижу только тьму, одну сплошную тьму!
Ренн в ужасе смотрела на него.
А он свернул свой спальный мешок, сложил свои пожитки и собрался уходить.
— Куда ты? — не выдержала она.
— Я переночую в другом убежище. И с первым светом уйду. А ты оставайся здесь и постарайся хоть немного отдохнуть.
Выражение лица у него было на редкость упрямое, и Ренн поняла, что спорить с ним бесполезно.
— Как только мне полегчает, — сердито заявила она, — я все равно тебя нагоню!
— Нет.
— Нагоню. И сейчас докажу это. Вот, возьми. Это мой наручный оберег. Пусть это будет залогом. — Ей каким-то образом удалось распустить шнурки у Торака на рукаве и схватить его за запястье. Она быстро надела ему на руку тонкий браслет из зеленого камня и с удовлетворением сказала: — Вот. Вернешь его мне, когда я тебя найду.
— Ты не должна пытаться меня отыскать, Ренн!
— А ты не должен меня останавливать!
— Ренн, послушай ! Эта тварь, не обратив на меня никакого внимания, погналась за тобой . Потому что я Эостре нужен живым — по крайней мере, до Ночи Душ, — а на тебя ей наплевать! Ну а мне не наплевать! — Он вскинул на плечо лук. — Прошу тебя, останься в племени Лебедя. И постарайся поскорее поправиться. А потом возвращайся в Лес.
— Нет!
— Прощай, Ренн. И что бы ни случилось, ты ведь знаешь… ты должна знать, как сильно я… — Он судорожно сглотнул. — Пусть твой хранитель всегда летит рядом с тобой! — Он наклонился, поцеловал ее в губы, резко повернулся и выбежал в ночную тьму.

Глава двадцать четвертая

Ветер выл, облетая Высокие Горы и заметая снегом холмы. Даже густые заросли вокруг замерзшего озера ходили ходуном под порывами этого ветра. А в самой гуще зарослей у костра сидели на корточках несколько человек.
Люди из племени Рябины привезли сюда на санях с собачьими упряжками троих охотников из Леса. Они чуть не промахнулись, так хорошо замаскировал Фин-Кединн свою стоянку, но собаки в конце концов ее обнаружили.
Этан из племени Ворона настойчиво просил вождя:
— Фин-Кединн, всем нам очень нужно, чтобы ты вернулся! Тхулл не послал бы нас, если б не пребывал в полном отчаянии. Теперь уже и в других племенах люди боятся собственной тени. Нас — тех, кто еще в состоянии охотиться, — осталось совсем немного. А те, кто еще как-то держится на ногах, не решаются заходить в Лес, опасаясь токоротов. Люди уже начинают драться друг с другом из-за еды.
Фин-Кединн слушал его молча. И только потом сказал:
— Тхулл — не единственный вождь среди лесных племен. А что же остальные?
— Вождь племени Ивы пробовал навести порядок. И Даррейн из племени Благородного Оленя тоже. Но потом и их свалил тот страшный недуг. Они сразу же удалились в свои жилища, чтобы не заразить остальных. А теперь еще и наша Саеунн умирает.
— Неужели Саеунн тоже боится собственной тени? — с недоверием воскликнул Фин-Кединн.
— Нет. Но она, похоже, истратила последние силы, пытаясь лечить людей. Когда мы уходили, она была уже очень плоха, и ей становилось все хуже. Тхулл говорит, что править лесными племенами без Саеунн он точно не сможет. И он прав. Его одного никто и слушать не станет.
— И все-таки им придется его слушаться, — сказал Фин-Кединн. — А мне еще нужно до Горы Духов добраться.
— Но зачем ? — Этан с тревогой посмотрел в гущу зарослей; он давно заметил там чей-то неясный силуэт, и этот человек очень старался не попадать в полосу света от жарко горевшего костра.
— Кто это там? — спросил охотник из племени Рябины. — И почему эти люди не выйдут и не назовут свои имена?
Фин-Кединн не ответил. А тот человек в зарослях словно растворился в темноте.
— На что ты надеешься, действуя здесь один? — спросил Этан. — Разве способен человек, даже такой, как ты, Фин-Кединн, в одиночку справиться с этой злодейкой?
— Если мы действительно хотим справиться с Эострой, — сказал вождь племени Ворона, громко и отчетливо произнеся ее имя, — то одной силы тут мало. Тут необходима магия. И мой нынешний помощник знает толк в таких вещах; а также знает, как найти Эостру и как остаться невидимым для нее и созданных ею тварей. А больше я пока ничего тебе сказать не могу.
Этан посмотрел на него в упор:
— Тогда, может быть, хотя бы слова самой Саеунн заставят тебя передумать? Она просила сказать, что никто, кроме тебя, не сможет восстановить порядок и успокоить лесные племена.
— Саеунн была против того, чтобы я уходил, — пожал плечами Фин-Кединн. — Разумеется, она хочет, чтобы я вернулся.
— Она также просила тебя вспомнить о том, что она еще до твоего ухода узнала, гадая по золе. Она утверждает, что человек с блуждающей душой непременно умрет. И никому, даже тебе, его не спасти. Она говорит, что место вождя племени Ворона там, где живые. Она говорит, что ты должен вернуться…
Костер пыхнул, точно плюнул. Охотники ждали, что ответит Фин-Кединн. А человек, прятавшийся в зарослях, следил за охотниками и внимательно прислушивался.
Фин-Кединн встал и широкими шагами двинулся к границе зарослей, где у самого берега озера торчал, точно страж, одинокий валун. Дальние горные вершины казались черными на фоне звездного неба. До них было еще много дней пути. Если он сейчас вернется в Лес, то вряд ли может быть уверен, что его спутник сумеет в одиночку преодолеть столь долгий путь.
Он снова посмотрел в небо, но небо ничего ему не ответило. И Всемирный Дух был где-то далеко, сражаясь с Великим Зубром, а людские беды его совершенно не заботили.
И где-то далеко были Торак и Ренн: одинокие, уязвимые, точно две крохотные искорки в ночи, которые вот-вот погасит этот свирепый ветер.
Фин-Кединн стукнул по валуну кулаком. Долг призывал его вернуться в Лес. Но сердце влекло к Горам.
Ветер вдруг стих; теперь он едва шептал. Но гранитный валун под рукой вождя был по-прежнему тверд.
Фин-Кединн повернулся спиной к ночной темноте и вернулся к костру.

Глава двадцать пятая

Волк замедлил бег, потом остановился; вокруг была Тьма, насквозь продуваемая ветрами; а до Бесхвостого Брата еще много-много прыжков. Он совершил ошибку. Не надо было ему убегать в эти Горы.
Волк грыз оленью голову возле большого Логова бесхвостых, когда над ним снова стал кружить этот проклятый филин. Волк сразу понял, что его пытаются заманить в ловушку, но не смог совладать с собой и все-таки погнался за филином . Ведь тот унес его волчонка!
Он долго гнался за ним. Свет и Тьма несколько раз сменили друг друга, а потом этот филин взял и исчез. И теперь Волк понятия не имел, где находится. Лапы его проваливались в Белый Мягкий Холод, Горы грозно нависали над ним, ветер приносил запахи белой куропатки и зайца — но запах Большого Бесхвостого Брата уловить Волк так и не смог.
Подняв морду, он отрывисто, призывно пролаял: «Где ты?» 
Но в ответ услышал только вой ветра.
Ветер сменил направление, и Волк повернул ему навстречу, надеясь поймать и еще какие-то запахи. И ветер принес некий новый запах, Волку совершенно незнакомый. Это был запах собак, но какой-то необычный. С собаками явно что-то было не так. Но Волк чуял, что это очень крупные и сильные псы, что они хитры и полны ненависти, и когти его напряженно вцепились в землю. Против таких псов у Большого Брата возможности выстоять не больше, чем у новорожденного волчонка.

* * *

День выдался ветреный. Ветер так и стонал в Горловине Тайного Народа. Правда, того странного воя, о котором говорила Ренн, Торак так и не услышал, но стоило упасть камешку, и он невольно вздрагивал.
Время от времени он замечал на скалах и валунах выбитую кем-то спираль. Джуксакай говорил, что этот знак когда-то давным-давно оставили предки его племени, отмечая путь к Священной Горе, хотя теперь уже много зим никто туда ходить и не решается.
Но кто же тогда очистил эти знаки от ледяной корки?
И где все-таки Волк?
Торак старался не думать о том, что псы Эостры способны сделать с его четвероногим братом. Он даже призывно завыть не решался, разве что время от времени мысленно звал Волка.
В некоторых местах снег был таким глубоким, что Торак проваливался по пояс; зато со скал ветер сорвал весь снежный покров, и приходилось карабкаться по голым, скользким камням. Вскоре он совершенно взмок от усилий, но благодаря новой, горной одежде совсем не замерз. Нательная рубаха из кожи гагары с густым и теплым пухом отлично согревала грудь и спину, а под мышками в нее были вшиты куски кожи белой куропатки; на этой коже пух был не такой густой, и она хорошо впитывала пот. Носки, связанные из шерсти мускусного быка, оказались легкими, как паутинка, и невероятно теплыми. Мягкая стелька из сушеного мха, положенная в башмаки, предотвращала возникновение мозолей, а кольца из сыромятной кожи, пришитые к подошвам, позволяли почти не скользить даже на обледенелых камнях.
Но ничто не могло спасти Торака от разреженного воздуха, в котором дышать становилось все труднее. И все сильней болела голова. А хуже всего было то, что он прекрасно понимал: он не должен  был бы находиться там, где сейчас находится!
Горловина Тайного Народа представляла собой настоящий лабиринт мелких оврагов, скалистых выступов и извилистых ущелий. Нависавшие прямо над головой утесы скрывали небо. Речка Красная Вода ушла под землю. Вокруг было настоящее царство камня.
И похоже, Тайный Народ тоже был отнюдь не в восторге от вторжения Торака в их заповедное ущелье.
— Они заставляют человека видеть всякое разное, — предупреждал его Джуксакай. — Однажды у входа в Горловину я нашел мышь-полевку, и она прямо у меня на глазах превратилась в камень. А в другой раз я видел, как большая белая птица на лету исчезла прямо в скалистом утесе.
— Но каков сам  Тайный Народ? — спрашивал его Торак. Он знал, что Тайный Народ живет в озерах, реках и скалах; ему порой даже доводилось испытать на себе его присутствие, и, надо сказать, воспоминания эти были далеко не из приятных. Но он никогда по-настоящему не задумывался, кто они и откуда пришли.
— Этот народ когда-то состоял из разных племен, как мы сейчас, — сказал Джуксакай, — а потом, во время Великого Голода, его люди стали убивать и есть людей, и Всемирный Дух наказал их. Он велел им навсегда спрятаться ото всех и выходить только тогда, когда рядом никого не будет. Вот почему ты их никогда не видишь. И даже если подойдешь к ним совсем близко, то увидишь перед собой разве что камни.
Но Торак чувствовал, как они смотрят на него из-за скалистых выступов, следят за каждым его шагом. Он прошел мимо группы камней, стоявших кольцом и словно наклонившихся друг к другу, и, быстро оглянувшись, успел заметить возле них некое неясное движение. Да и на ходу ему не раз доводилось слышать довольно отчетливые шорохи, а порой и громкий грохот осыпающейся гальки. Но стоило ему остановиться, и всякий шум мгновенно прекращался; а как только он снова пускался в путь, всевозможные шорохи и шумы возобновлялись.
Около полудня Торак остановился, чтобы передохнуть.
— Я не желаю вам зла, — сказал он, обращаясь к тем, кто обитал в этих скалах. — Я ищу Пожирательницу Душ. А с вами я ссориться вовсе не хочу.
Над головой у него послышался шорох, и Торак вовремя успел отскочить в сторону: здоровенный валун, явно кем-то сброшенный, ударился о землю у самых его ног и словно взорвался, разлетевшись на мелкие осколки.
Чуть позже, услышав журчание воды, Торак отыскал в одном из овражков небольшой родничок, возле которого были заросли той, похожей на вереск, травы, которой Джуксакай пользовался для растопки. Вот это удача! А поблизости Торак нашел подходящий выступ, под которым, если загородиться стенкой из камней, вполне можно было и переночевать.
Ночью никакие камни мимо него со свистом не пролетали, и никакого странного воя он не слышал. Но и следов Волка он по-прежнему обнаружить не смог.
Наутро ветер улегся. И эта тишь казалась какой-то неестественной. Словно ее кто-то создал намеренно.
Выбравшись из оврага, Торак вскоре увидел на снегу следы целой стаи собак, которые промчались по Горловине некоторое время назад. Он насчитал не менее семи различных отпечатков лап; и все эти следы были гораздо крупнее тех, какие ему когда-либо доводилось видеть.
Во рту у Торака мгновенно пересохло; он вытащил нож и осторожно прошел по этому следу до очередного скалистого выступа.
Молодой заяц был разорван на мелкие кусочки. Его темно-красные кишки валялись на снегу, точно клубок спутанных веревок. На разгрызенном черепе странным образом уцелели затянутые ледяной коркой глаза.
Торак представил себе, какие отчаянные зигзаги проделывал несчастный заяц, пытаясь спастись от этих жутких псов. Они разорвали его в клочки, расшвыряв на тридцать шагов вокруг его плоть и мозги, но так и не съели ни кусочка . Значит, они убили его только потому, что им хотелось убить .
Жалость и отвращение охватили душу Торака; он скороговоркой произнес молитву в защиту заячьих душ и двинулся дальше, понимая, что молил Великого Духа защитить скорее не этого беднягу-зайца, а себя самого. Он тогда правильно сказал Ренн: Эостре он нужен живым. Но теперь понимал, что живым еще не значит невредимым.
Он чувствовал запах собственного пота, доносившийся из распахнутой горловины парки. Любая собака почует такой запах даже на расстоянии целого дня пути! «Я боюсь!»  — вот что говорил этот запах.
Сзади послышался глухой стук.
Торак резко обернулся.
И даже весь обмяк, такое испытал облегчение.
Рек подняла голову над черепом несчастного зайца, озабоченно каркнула и вновь принялась сосредоточенно выклевывать заячий глаз.
Убрав нож в ножны, Торак поднял голову и увидел, что по снегу к нему мчится Волк.

* * *

«Ты преследовал филина?»  — спросил Торак, когда они, пьяные от счастья, перестали наконец обниматься и целоваться.
«Да,  — сказал Волк. — Но своего волчонка так и не нашел». 
«Мне очень жаль». 
«А где наша сестра?» 
«В безопасности,  — сказал Торак, — но она поранила себе лапу». 
«Ты по ней скучаешь?» 
«Да». 
«Я тоже». 
Волк принюхался:
«Собаки. Далеко». 
«Они очень сильные, и их много,  — сказал Торак. — Большая опасность». 
Волк прислонился к нему и повилял хвостом.
Они пошли дальше. Вскоре Красная Вода вновь вынырнула из-под земли в узком ущелье, полном гулкого эха. Рип и Рек взлетели на изогнутую скалу, почти перекрывавшую Горловину подобно мосту, затем спустились к Тораку и нетерпеливо закаркали:
«Давай, это же так легко!» 
— Ничего себе «легко»! — задыхаясь, ворчал Торак, когда они с Волком пытались взобраться на эту скалу.
Казалось, склон ее был сделан из острых ножей. Некая злая сила раздробила скальную породу на тысячи острых осколков и, словно нарочно, поставила их почти вертикально. Порой они прорезали даже толстые подошвы башмаков Торака. И вскоре он заметил, что Волк сильно хромает. Подушечки его лап оказались буквально исполосованы острыми камнями.
«Эх, зря я тебя сюда потащил!»  — расстроился Торак.
Волк лизнул его в ухо.
На Далеком Севере Торак не раз видел, как ездовым собакам надевают на лапы специальные башмаки. Но самое большее, что он мог сейчас сделать для Волка, это обвязать ему лапы полосками кожи, отрезанными от старой куртки. Волк все время совал нос ему под руки, пытаясь понять, что он делает. А когда лапы были уже крепко забинтованы, Тораку пришлось строго приказать Волку ни в коем случае не грызть бинты и не пытаться их сорвать.
Он так внимательно за этим следил, что даже не понял, в какой момент они добрались до вершины скалы. Теперь наконец можно было выпрямиться и перевести дыхание. Внизу раскинулась Горловина Тайного Народа. А прямо над головой вздымалась мрачная громада Горы Духов.
Вершина ее уходила за облака. А сверкающие белые склоны, казалось, предупреждали: «Не ходи сюда! Я священна! Здесь обитель духов, а не людей». 
Торак упал перед Горой на колени, принес ей жертву в виде щепотки охры, а потом тихим голосом попросил простить его за это вторжение.
Облака у него над головой опустились еще ниже и снова скрыли вершину. Было не ясно, хороший это знак или плохой.
Справа Торак заметил каменистую осыпь, круто спускавшуюся в темноватую долину. Прямо перед ними сверкало под стелющейся поземкой открытое пространство, утыканное валунами, — там начинался сам горный склон. Посреди этого пологого склона наружу снова выныривала речка Красная Вода и небольшим водопадом падала вниз из какой-то черной пещерки.
На одном из валунов впереди виднелся знакомый знак спирали. Этот знак отчего-то придал Тораку уверенности, и он двинулся прямо на него. Волк потрусил следом, опустив хвост.
Валуны на склоне были покрыты скользкой ледяной коркой, а снег кое-где был весьма глубоким, так что идти было трудно. Через какое-то время они все же добрались до следующего спиралевидного знака, потом заметили еще один. Теперь уже чувствовалось, что они поднимаются все выше и выше.
Пора было подыскать место для ночлега.
Возле одного из скальных выступов намело глубокий сугроб, и Торак вздохнул с облегчением: куда проще выкопать в снегу нору, чем таскать камни и выкладывать из них стенку, да еще и в таком священном месте.
Огонь разжечь он не осмелился. Скорчившись в своем жалком убежище, он разделил между воронами полоску вяленой оленины, а Волку позволил жевать свои «бинты», поскольку лапы у него уже подживали. Иного ужина у них, собственно, и не было.
Наступала ночь; Торак прислушивался к отдаленному пению ручья — единственному звуку в зловещей тишине, царившей на склонах Горы Духов. Гора позволила ему устроиться на ночлег, однако она могла в одно мгновение и уничтожить его.
А Эостра?.. Что поделывает сейчас эта Пожирательница Душ? Ждет его, притаившись внутри Горы?
Во всяком случае, в могуществе своем она совершенно уверена, иначе не позволила бы ему и в Горловину войти. Впрочем, она в любой момент могла натравить на него своих псов. А ведь уже послезавтра наступит Ночь Душ…
Торак чувствовал на запястье приятную тяжесть браслета-оберега, который дала ему Ренн. Никогда еще прежде его верная подруга не казалась ему такой далекой.
И он представил себе, что сейчас лето. Они с Волком резвятся в озере, а рядом цветут желтые кувшинки. Волк высоко подскакивает, а потом с громким плеском шлепается обратно в воду. Торак ныряет, и смех его поднимается на поверхность серебристыми пузырьками. А потом, все еще смеясь, он выныривает навстречу солнцу, и все на свете кажется ему таким, каким и должно быть . И Нануак, его внешняя душа, точно золотая нить, тянется навстречу всему живому. А на мелководье стоит Отец и, улыбаясь, говорит ему: «Осторожней, Торак! Сперва оглянись и посмотри, что у тебя сзади!»

* * *

Торак вздрогнул, очнулся от забытья и услышал глухой грохот падающих камней. Громко кричали вороны, предупреждая его об опасности.
Натянув башмаки и схватив топор, он выбрался из снежной норы и увидел перед собой плотную стену тумана.
Даже Рип и Рек были совершенно невидимы; Торак и в двух шагах от себя ничего не мог разглядеть. Волк — серое размытое пятно — метнулся в сторону и застыл над грудой камней.
Торак, спотыкаясь, подошел к нему и увидел, что часть того скалистого выступа обвалилась; некоторые камни и до сих пор еще потихоньку катились вниз и никак не могли остановиться.
Волк вдруг напрягся; его черные губы поползли вверх, обнажая свирепый оскал. Он грозно зарычал.
Торак попытался проследить за его взглядом, но в тумане сумел различить лишь несколько темных валунов.
А Волк рычал все громче, и тело его содрогалось от ненависти.
Торак прищурился.
Нет, это были не валуны.
Это были псы Эостры.

Глава двадцать шестая

Безжалостная и неотвратимая, как морской прилив, стая ринулась на них из тумана.
Таких псов, крупнее любого волка, Тораку еще видеть не доводилось. Он успел разглядеть густую лохматую шерсть на загривке, слипшуюся от грязи, и налитые кровью глаза, в которых не было ничего, кроме злобы и пустоты.
Скинув рукавицы, он затолкал их поглубже в рукава и схватил топор. Рядом с ним Волк гневно морщил черные губы, демонстрируя врагам свои мощные клыки.
Торак издал утробный ворчливый рык: «Не отходи от меня!» 
Волк тут же подошел ближе, не сводя глаз с разъяренных псов.
Войско Эостры наступало молча, полностью сосредоточившись на загнанной добыче.
В душе Торака проснулся боевой задор, и он с вызовом посмотрел на собак: «Что ж, ладно! Сразимся и еще посмотрим, кто кого!»
И тут огромный черный пес прыгнул прямо на него.
Торак взмахнул топором. Волк яростно щелкнул зубами, и свирепая тварь ретировалась, мгновенно растворившись в тумане.
Еще один пес попытался атаковать их, потом напали двое сразу. Пока что Тораку и Волку удавалось отбивать их атаки; псы один за другим исчезали в тумане, но по-прежнему не размыкали своего плотного кольца.
Торак понимал, что у них на уме. Волки и собаки чаще всего начинают охоту именно с этого, пытаясь заставить жертву драться или удирать. А если жертв несколько, они ищут слабое звено. И нападают именно на него.
Слабым звеном был Торак. И понимал это. И Волк это понимал. И собаки, разумеется, тоже.
Схватив камень, Торак изо всех сил метнул его и попал в плечо жуткому псу с пестрой шерстью. Странно, но мерзкая тварь даже не взвизгнула, только ухом дернула, словно отгоняя назойливую осу.
Вороны с яростными криками камнем бросались вниз, вонзая острые когти в спины собак. Но стая почти не обращала внимания на их нападки. С громким карканьем Рип и Рек взлетели высоко в небо и стали кружить, будто уже видели на земле чей-то труп.
А Торак продолжал швыряться камнями, и псы немного отступили, скрывшись в клубах белого тумана. Однако кольцо их неуклонно сжималось.
Рукоять топора скользила в его вспотевшей ладони. От топора вообще толку было мало; он мог пригодиться разве что в тесной схватке, но если до этого дойдет, то ему, Тораку, не выстоять. А вот лук как раз мог бы сейчас оказаться полезным, но лук и стрелы остались в снежной норе, в пяти шагах от него. Впрочем, до норы с тем же успехом могло быть и пятьсот шагов.
Со скоростью нападающей змеи огромный серый пес кинулся на Волка, но тот увернулся и вонзил зубы в загривок противника. Пес с воем вырвался и бросился наутек, роняя капли крови.
А стая все продолжала кружить, сжимая кольцо.
Волк с отвращением отряхнулся; на нем пока не было ни царапины.
Краем глаза Торак заметил, как к нему метнулось неясное черное пятно, и что было сил взмахнул топором. Пес, получив скользящий удар по черепу, с грохотом рухнул на камни. Но, полежав несколько мгновений, снова вскочил как ни в чем не бывало.
От кружившей на некотором расстоянии от них стаи отделился тот пестрый пес — явно вожак — и на негнущихся лапах медленно пошел вперед. Он остановился шагах в трех от Торака, и Торак, чувствуя, что Волк уже приготовился к прыжку, мысленно приказал ему не двигаться с места.
Маленькие тупые глазки вожака неотрывно смотрели на Торака, и тот на какое-то мгновение отчетливо представил себе, о чем этот пес думает. Злобная тварь воспринимала его всего лишь как мешок мяса, который нужно растерзать и сделать совершенно неподвижным. В сердце этого пса билась одна лишь ненависть — ненависть ко всем этим шевелящимся и воющим мешкам съедобной плоти , полным той жизни , которая должна быть уничтожена. 
Усилием воли Торак заставил себя отвести глаза и не смотреть на это чудовище.
Он отчетливо представил себе, как лежит мертвый, но потом, спохватившись, понял, что подобных мыслей ни в коем случае допускать нельзя; что это неправильно, что даже его мертвое тело все равно будет принадлежать не ему.  Нет, он нужен Эостре живым, а значит, все это затеяно для того, чтобы разлучить его с Волком, и эти псы намерены в первую очередь растерзать его четвероногого брата.
Два огромных пса прыгнули разом. Волк в невероятном прыжке перехватил их на лету; только замелькала густая шерсть и оскаленные клыки. А пестрый вожак попытался напасть на Торака сзади, но тот хорошенько съездил ему топором по ребрам, и вожак с воем отскочил. Не слишком, впрочем, далеко.
Торак тем временем бросился на помощь Волку. Однако вожак, улучив момент, снова прыгнул на него и, ухватив его зубами за край парки, свалил наземь. Торак лягался и размахивал топором. Но пес, упираясь всеми лапами, продолжал тащить его за собой. Он был силен, как медведь, а уцепиться Тораку было не за что. Он несколько ослабил сопротивление, позволил псу подтащить себя поближе и изо всех сил ударил его в морду между глазами. От неожиданности и боли пес на мгновение разжал мощные челюсти, и Торак, выдернув край своей парки, тут же вскочил и, шатаясь, вернулся к Волку.
Влажно щелкнув зубами, вожак встряхнулся, опустил голову и снова приготовился к нападению.
Теперь уже на Торака прыгнули сразу три пса, а на Волка — даже четыре. Но еще в воздухе собаки вдруг завизжали, а потом, извиваясь от боли, отбежали назад. Откуда-то из тумана в них градом летели камни. Псы растерянно озирались, пытаясь обнаружить невидимого врага.
Тораку показалось, что он успел заметить чей-то бледный силуэт, тут же растворившийся в тумане.
«Кто это?»  — спросил он Волка.
«Бесхвостый»,  — ответил тот.
В собак снова полетели камни; град камней обрушивался на них то с одной, то с другой стороны, и псы окончательно растерялись. Оставив в покое Торака и Волка, они ринулись на нового таинственного врага.
Торак дрожащей рукой коснулся волчьего загривка. На спине у Волка была рваная рана, которая сильно кровоточила; левое ухо тоже было разорвано, зато глаза так и сияли. Волк, казалось, даже не запыхался после яростной схватки.
А вот Торак еле дышал и все никак не мог вздохнуть полной грудью.
Но соображал он по-прежнему быстро. Кто бы сейчас ни отвлек собак, он не сможет долго удерживать их вдали от загнанной дичи. Они все равно вернутся. И хотя Волк, похоже, может хоть весь день держать оборону, ему, Тораку, это явно не под силу. Вскоре он сдастся, упадет, и тогда псы убьют Волка.
Оглянувшись, по ту сторону скалистого выступа Торак заметил узкую щель; казалось, в этом месте треснула щека самой Горы. Он стал пятиться к этой трещине и поймал предупреждающий взгляд Волка: «Не ходи туда!» 
Но Торак продолжал потихоньку продвигаться к трещине. Волк весьма неохотно последовал за ним. Псы, занятые сражением с неведомым метателем камней, ничего не замечали.
Снег там был глубиной по колено, но Торак, добравшись до ближнего края трещины, почувствовал твердую поверхность скалы и с облегчением оперся о нее плечом. Вот теперь, пожалуй, и он смог бы  продержаться целый день: спереди глубокий снег, за спиной прочная скала, здесь отражать атаки будет гораздо легче.
Камни в псов вдруг лететь перестали. Похоже, невидимый спаситель их покинул. На мгновение мелькнула мысль: «Кто бы это мог быть?» Впрочем, Торак тут же об этом позабыл, потому что собачья стая вновь начинала теснить их.
Волк весь ощетинился от растерянности. Торак прекрасно понимал, что Волк последовал за ним исключительно из верности, ибо ни один волк никогда не станет отступать в такое место, откуда есть только один выход.
Впрочем, и сам Торак вряд ли смог бы объяснить, почему он так поступил. Волк попросту не способен воспринимать себя как чью-то добычу. А Торак очень даже легко мог себе это представить; кроме того, он много раз видел схватки волков и северных оленей и знал, чем может обернуться подобная ситуация для одинокого волка. Волки — как и собаки — охотятся на тех, кто от них убегает. И считают, что если кто-то охотится на тебя, то наилучший выход — это остановиться и вступить в бой.
Торак был, разумеется, прав. И все же он недооценил Волка.
На мгновение янтарные волчьи глаза впились в его лицо. И только теперь Торак догадался, что собирается сделать Волк. «Нет, Волк, нет! Она  же как раз этого и добивается!»
Увы, было уже слишком поздно. Кольцо собак на мгновение разомкнулось, и Волк стрелой бросился в образовавшуюся брешь. А псы ринулись за ним вдогонку.
Все произошло так быстро, что на мгновение Торак растерялся, но тут же сообразил, что должен  воспользоваться той последней возможностью, которую предоставил ему Волк.
Сунув топор за пояс, он кинулся к скалам и стал быстро карабкаться вверх.
Последнее, что он увидел, взобравшись на тот скалистый выступ, был Волк, стремглав летевший вниз по склону. А за ним по пятам неслись псы Эостры.

Глава двадцать седьмая

Да, Волк прямо-таки летел по склону, легко перепрыгивая через валуны, но и собаки не отставали. До чего же он это ненавидел  — убегать от схватки! Однако ему необходимо было спасти Большого Бесхвостого.
Волк спешил выбраться на просторный склон, покрытый Белым Мягким Холодом. Судя по свисту ветра, прилетавшего с этого склона, Мягкий Холод там был очень глубоким, возможно, ему, Волку, по горло. Видимо, эти жалкие псы рассчитывают на то, что из такого Мягкого Холода даже волку не выбраться. Что ж, пусть попытаются загнать его туда. Сам-то Волк отлично знал , как можно воспользоваться подобным трюком; он не раз его проделывал, охотясь на оленей. Неужели собаки думают, что способны обмануть его, Волка ?
Немного замедлив бег, Волк позволил пестрому вожаку почти нагнать его — этот пес был так близко, что Волк почти слышал каменный стук его злобного сердца. Сердце вожака стучало так возбужденно, словно он уже предвкушал, как вонзит зубы в волчью плоть.
«Слишком торопишься, песик!» Уже вроде бы готовясь прыгнуть на склон, засыпанный глубоким Мягким Холодом, Волк неожиданно — на одной передней лапе! — крутанулся и с разбегу сиганул вбок, на прочную скалу. А пестрый вожак, мчавшийся за ним по пятам, оказался слишком тяжел, да и скорость набрал большую, так что не сумел вовремя повернуть. Уже поднимаясь вверх по каменистой осыпи, Волк слышал, как вожак ворочается и рычит, пытаясь выбраться из Мягкого Холода. Волк даже хвост победоносно задрал. Может, эти псы и крупнее, чем он, но он-то гораздо быстрее! 
А впрочем, они уже снова настигали его.
Он прыжками летел вверх по осыпающейся гальке, подрагивая разорванным ухом и постоянно прислушиваясь к звукам погони; второе ухо он наставил вперед, чтобы вовремя узнать, не ждет ли там опасность.
Волк чуял, как к нему стремительно приближается Тьма. Приближение Тьмы чувствовалось в звуках ветра и еще в каком-то странном гуле, похожем на глухие удары, словно вырывавшиеся из-под земли. Осыпь внезапно кончилась, и Волк едва успел затормозить на самом краю бездонного темного провала. Казалось, сама Гора разверзлась, желая поглотить его. Перед ним была пропасть шириной во много прыжков. Это из ее невероятных глубин исходили те странные воющие звуки и мертвящий холод.
Решение Волк принял моментально. Сильно оттолкнувшись задними лапами, он прыгнул, и его передние лапы впились когтями в противоположный край провала. Повиснув на этой убийственной высоте, Волк крутил хвостом, помогал себе срывающимися задними лапами и изо всех сил старался выползти за край пропасти. И это ему удалось!
Стоя на той стороне пропасти, он смотрел, как мечется стая псов, как яростно они лают, понимая, что все-таки упустили свою добычу. Волк презрительно усмехнулся, приподняв черные губы и показывая клыки. Ни одной собаке — даже ни одному из этих гигантских псов! — не дано прыгать так хорошо, как это умеет настоящий волк!
И все же что-то тревожило Волка. В собачьей стае явно произошли какие-то изменения. Похоже, псов на той стороне стало отчего-то меньше, чем прежде.
Так, а где же их вожак?

* * *

Пестрый лохматый вожак стоял у подножия утеса и, не мигая, смотрел, как Торак карабкается наверх.
Ощупью выискивая, за что бы ухватиться, Торак явственно видел перед собой Волка и преследующую его стаю псов. Вот он мчится по снегу, вот вдруг споткнулся, и какой-то пес вонзил ему в бок свои жуткие клыки. А вот уже и вся стая набросилась на него, он бешено сопротивляется, но они рвут его на куски…
Ручка висевшего на поясе топора больно била Торака по бедру, то и дело заставляя ее поправлять.
«Нет, — уговаривал он себя, — Волка им не поймать! Просто Эостра пытается заставить тебя  в это поверить!»
Утес был высотой примерно в четыре человеческих роста, но сам выступ оказался довольно узким, и Торак мог взбираться, почти обхватывая его ногами, а в гранитной поверхности имелось достаточно трещин, чтобы уцепиться руками, да и ногу было куда поставить. В летний день Торак взобрался бы наверх со скоростью белки, но сейчас камень был влажный, весь покрытый прожилками черного льда, и пальцы Торака не просто скользили, а совершенно онемели от холода. Рукавицы, вывалившись из рукавов, болтались на тесемках, но натянуть их он не решался.
Остановившись, чтобы немного перевести дыхание, Торак задрал голову и увидел, что Гора полностью исчезла в тумане, однако вершина утеса была видна довольно хорошо, и сам он находился теперь примерно на середине пути к этой вершине.
«Не торопись, Торак. — Ему показалось, что в ушах у него звучит спокойный, ровный голос его друга и сородича Бейла из племени Тюленя. Позапрошлым летом он как раз учил Торака лазить по скалам. Бейл был терпелив и никогда не пытался впихнуть в человека больше знаний, чем тот способен воспринять сразу. — Старайся держать руки не выше уровня плеч, тогда твой основной вес будет приходиться на ноги… И опусти пятки, стой на полной ступне. Если будешь все время стоять на цыпочках, добьешься лишь того, что у тебя колени дрожать начнут».
Пятки-то Торак опустил , но колени у него все равно дрожали.
А внизу грозно рычал огромный пестрый пес.
Торак быстро на него глянул.
Холоден, ах, как холоден был каменный взгляд этой жуткой твари! Как жадно вожак собачьей стаи ждал, когда этот мешок с мясом  упадет ему прямо в пасть! Наверно, души собак Эостры попросту утонули в этой невероятной, воспитанной ею алчности.
Торак зажмурился: «Не смотри на этого пса! Не думай о нем. Не думай об Эостре. Постарайся вспомнить что-нибудь другое. Подумай о Волке, о Ренн, о Фин-Кединне…»
И тьма, тяжелым покрывалом окутавшая его мысли, тут же улетучилась, развеялась, как дым под порывами ветра.
Торак открыл глаза и заставил онемевшие пальцы искать очередную точку опоры.
Вскоре его движения обрели прежний, довольно ровный ритм. Сперва перенести одну руку, затем ногу, затем вторую руку и вторую ногу. Плавно и спокойно, точно танцуя. Ну вот вершина уже совсем рядом…
Проклятый топор, висевший на поясе, все-таки зацепился за какой-то выступ и с силой дернул Торака назад.
Он повис, уцепившись обеими руками и тщетно пытаясь правой ногой нащупать запомнившуюся ему трещину. Но трещина почему-то оказалась слишком далеко, и нога туда не доставала, а сдвинуться с места ему не давал зацепившийся топор.
Левой ногой Торак попытался нащупать другую трещину. Вроде бы он только что от нее оттолкнулся, но теперь башмак скользил и скользил по гладкой каменной стене, не находя ни трещинки, ни хотя бы крошечного выступа. Теперь уже и левая нога, которой он упирался в скалу и на которую теперь приходился почти весь его вес, начала дрожать. Нет, так ему долго не выдержать. Придется попробовать опустить одну руку вниз и как-то отцепить чертов топор. Вот только вряд ли он сумеет удержаться дольше нескольких мгновений на одной руке, лишь слегка помогая себе левой ногой. И снова в ушах у него прозвучал спокойный голос Бейла:
«Если растеряешься и больше ничего вспомнить не сможешь, постарайся всегда помнить одно: чтобы с поверхностью скалы у тебя непременно соприкасались три точки . Ты всегда должен иметь три точки опоры . Так что передвигай либо только одну  руку, либо только одну  ногу, но никогда обе одновременно».
Левая нога дрожала почти нестерпимо. Ничего, он потерпит: нужно же ему как-то освободиться!
Косточки на обеих руках у него побелели от напряжения, лезвие топора отвратительно скрежетало по камню. Ремень был так натянут, что чуть не лопался; но ручка топора упорно тянула вниз. Плечи ныли от усилий. Наконец топор резко дернулся и отцепился. Торак чуть вниз не сорвался. Высвободившись, он тут же нащупал правой ногой нужную трещину в скале, немного подтянулся и с облегчением перевел дыхание.
Все еще дрожа от напряжения, он крепко обхватил обеими ногами узкий выступ, передохнул и предпринял последнюю яростную попытку, буквально втащив себя на вершину утеса.
Точно выброшенный на берег лосось, Торак лежал там, хватая ртом воздух и чувствуя под щекой ледяную поверхность скалы. Перед ним расстилалось плато шириной шагов в полсотни. Плато окружали скалы, тонувшие в тумане, а вся его поверхность была завалена осколками крупных камней, которые Гора Духов некогда сбросила со своей вершины.
Торак поднялся на ноги, и его тут же насквозь прохватило леденящее дыхание ветра. У него даже виски заломило от холода. На всякий случай Торак решил отцепить топор от пояса, но усталые замерзшие пальцы слушались плохо, и топор, выскользнув у него из рук, полетел вниз, на дно ущелья. Торак в ужасе посмотрел ему вслед и вдруг заметил, что пестрого пса больше нигде не видно.
Он все еще пытался высмотреть у подножия утеса упавший топор, когда вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит, и обернулся.
В двадцати шагах от него на одной из скал, высившихся вокруг плато, стояла Повелительница Филинов.
Ее бессмертная маска, так похожая на лик самой смерти, была цвета старой желтоватой кости. Щель рта разверзлась в беззвучном вопле. В одной руке колдунья сжимала посох, в набалдашник которого был вделан сверкавший, как пламя, красный камень, а в другой — копье-трезубец для ловли душ.
Торак судорожно стиснул рукоять ножа. Он понимал, что против Пожирательницы Душ его нож бесполезен, но этот нож когда-то принадлежал Отцу, так что одно прикосновение к нему уже придавало Тораку и сил, и мужества.
Повелительница Филинов была окутана таким плотным облаком зла, что оно даже потрескивало, точно шаровая молния, повисшая в воздухе.
А Торак вспомнил о Волке, которого преследует стая псов, и потребовал, слегка задыхаясь:
— Отзови своих собак!
В обведенных белым прорезях маски глаза Повелительницы Филинов вспыхнули гневным огнем. Но из щели, обозначавшей рот, не донеслось ни звука.
— Отзови своих псов от моего Брата Волка! — выкрикнул Торак. — Ведь ты уже получила то, что хотела! Вот он я, перед тобой!
Эостра даже не пошевелилась, но у нее за спиной Торак заметил странные тени, вздымавшиеся подобно гигантским крыльям. Он чувствовал, как исходящее от колдуньи зло туманит его мысли, подчиняя их себе.
И вдруг из-под жуткой маски раздался резкий, нечеловеческий вопль, казалось, насквозь пронзивший череп Торака и впившийся ему прямо в мозг. Эхо этого вопля, отдаваясь от скал, становилось все громче, все оглушительней; у Торака было такое ощущение, словно череп у него уже лопнул, и осколки костей раздирают мозг в клочки…
«Следи за тем, что у тебя сзади, Торак».
Торак оглянулся через плечо, но толком присесть не успел, и филин ударил его когтями прямо в висок. Стоя на самом краю обрыва, Торак покачнулся, зашатался и увидел, что филин уже заходит для новой атаки.
И в это мгновение большая белая птица камнем упала откуда-то сверху, из густого тумана, на лету выпустив когти и явно намереваясь сразиться с филином. Но тот успел резко свернуть в сторону и, совершив над головой у Торака очередной круг, приготовился нанести новый удар.
И Торак, невольно шагнув назад, упал навзничь.

Глава двадцать восьмая

Когда он очнулся, то понял, что плывет на облаке.
Облако было мягкое, легкое и, что удивительно, очень теплое.
Торак заставил себя приподнять веки и увидел прямо перед собой в тумане северного оленя, словно застывшего в прыжке. А рядом с оленем белые росомахи мирно бродили среди белых леммингов и куропаток. Снежно-белый мускусный бык пасся рядом с белым, как иней, вороном…
— Я что, умер? — пробормотал Торак.
— Не думаю, — ответил ему словно издалека чей-то голос.
Торак только горестно вздохнул.
Но потом вдруг подумал: «А ведь он прав, обладатель этого голоса». Тело его было на месте, и души по-прежнему пребывали в нем, вот только куда-то делась вся его теплая верхняя одежда. На нем были только нательная куртка и мягкие штаны из птичьей шкурки. А то теплое мягкое облако ласково щекотало его босые ступни.
— Где же это я? — шепотом спросил Торак, словно обращаясь к самому себе.
— Здесь, — спокойно ответил тот же голос.
Торак взял себя в руки и попытался разобраться:
— Ты принадлежишь к Тайному Народу?
Его невидимый собеседник помолчал немного, потом сказал:
— Я скрываюсь, это правда, но я вовсе не один из них.
Туман перед глазами Торака начинал рассеиваться. Он почувствовал запах дыма. Услышал, как капает вода, как шипит огонь. И в груди было знакомое стеснение — это стеснение он всегда испытывал, стоило ему оказаться в пещере.
Торак широко распахнул глаза.
И увидел, что лежит на толстой подстилке из заячьих шкур, а сверху укрыт теплым одеялом из шерсти мускусного быка. Пещерка, в которой он находился, была такой маленькой, что, раскинув руки, он, наверное, мог бы достать от одной стены до другой. Но похоже, она была достаточно глубока. Торак лежал ногами к выходу, занавешенному тяжелым пологом, сшитым из разных звериных шкур; в щели по краям полога пробивался дневной свет. Рядом с его постелью горел костер, отбрасывая на стены красноватые отблески. Возле костра лежали груды топлива — сухой вереск и лепешки сушеного помета мускусного быка; над костром висели связки трав и сухих грибов, а также вяленая форель.
Белый северный олень и белый мускусный бык были нарисованы на стене мелом или гипсом. Как и лемминги, росомахи и куропатки. Изображениями разных животных и птиц был покрыт, казалось, каждый свободный кусочек стен; все они были искусно высечены в сланцевой породе, а бороздки заполнены тем же гипсом или мелом. А вот белый ворон оказался настоящим. Он восседал на камне и внимательно смотрел на Торака. Оперение, лапы, когти и даже клюв у него были совершенно белые. Зато глаза — черные, и взгляд такой же, как у всех воронов: острый и умный.
Чувствуя какую-то невероятную слабость, Торак все-таки заставил себя сесть. Голова ужасно кружилась; казалось, у него болит все тело, но он, безусловно, мог двигать руками и ногами, а это означало, что дела его отнюдь не безнадежны; видимо, когда он упал с утеса, глубокий снег у подножия и толстая неуклюжая парка спасли его. Рана на макушке саднила: похоже, тот филин разодрал ему старый шрам. Торак ощупал голову и понял, что рана заботливо перевязана.
Тот филин… 
И Торак моментально все вспомнил.
— Кто здесь? — спросил он. — Где мой нож? И где Волк?
Ответа не последовало.
Торак встал и, пошатываясь, двинулся к выходу из пещеры.
— Стой! — раздался знакомый голос.
Торак услышал топот ног, клацанье когтей и изо всех сил рванулся вперед — туда, за полог, на свободу, под удары ледяного ветра, — но чьи-то руки схватили его и потащили назад. Он почти не сопротивлялся, снова теряя сознание. А когда он пришел в себя, лежа на полу в пещере, то на него, фыркая и облизывая ему лицо, прыгнул Волк, который радостно поскуливал: «Ты очнулся! Ненавижу этот ваш долгий сон! Я здесь! С тобой!» 
Торак обнял его, запустив пальцы в густую шерсть на загривке, и наконец увидел перед собой того, кто спас ему жизнь.
Это был парнишка примерно одних с ним лет, мрачный и страшно тощий. Моргая, он прикрывал глаза от яркого света, бьющего из-за распахнутого полога. На нем была мохнатая куртка из шерсти мускусного быка, но никаких племенных татуировок Торак не заметил. Впрочем, отнюдь не отсутствие племенных знаков делало парнишку непохожим на других людей.
Он выглядел так, словно кто-то украл с его лица и тела все краски. Его длинные спутанные волосы были грязно-белыми, как паутина. А брови и ресницы — чуть желтоватыми, точно сухая трава; лицо же было совершенно белым, как только что вырубленный кусок мела. А бледно-серые глаза вызывали у Торака ощущение зимней тучи, из которой валит снег.
— Ты кто? — спросил парнишка с какой-то странной примесью страха и тоски.
— А ты? Ты сам-то что такое ?! — Торак даже головой тряхнул и попытался снова вскочить, но это ему не удалось. — Зачем ты забрал мою одежду и мой нож? Отдай немедленно!
Губы парнишки растянулись в странной, какой-то неумелой улыбке, обнажавшей зубы. Было похоже, что ему не очень-то часто доводилось пользоваться этой улыбкой.
— Никуда твой нож не денется, — сказал он и указал Тораку на каменный выступ, где было сложено все его имущество. — А ты лучше пока не вставай, у тебя, наверное, голова еще кружится. Это я заставил тебя так долго спать. И ты очень много говорил во сне.
— Ты наверняка один из ее помощников! — оскалился Торак.
— Чьих?
— Эостры!
— Той, что захватила Гору?
— Не притворяйся, что не знаешь!
— О нет, я знаю. Я ее видел.
Глаза у парнишки были и впрямь запавшие, обведенные темными кругами. Похоже, он много дней и ночей подряд прожил, испытывая постоянный страх.
А может, просто хорошо лгать выучился?
— Ты наверняка помогаешь ей! — стоял на своем Торак. — С какой еще стати тебе торчать тут?
— Я давно здесь живу, гораздо дольше, чем… — Он не договорил. Обернулся, прислушался и крикнул кому-то: — Я скоро приду!
— Кто там еще? — с подозрением спросил Торак.
— Тебе надо отдохнуть, — настойчиво глядя на него, заявил парнишка. — У тебя с головой не все в порядке.
И как только он это сказал, головокружение у Торака снова усилилось.
— Ты что, колдун? — поморщившись, спросил он. — Вон со мной что хочешь, то и делаешь!
— Колдун? Нет, вряд ли.
Волк своим теплым языком все лизал Тораку руку, и он, уже засыпая, успел заметить, что раны на теле Волка тщательно промыты и смазаны какой-то целебной мазью; да и сам Волк, похоже, чувствовал себя в обществе этого незнакомца легко и свободно.
— Сперва-то он меня к тебе не подпускал, — сказал парнишка, словно прочитав мысли Торака и протягивая руку, чтобы Волк обнюхал его пальцы.
— А зачем ты заставил меня так долго спать? — спросил Торак, снова тщетно пытаясь сесть.
— Мне нужно было силки проверить. Не мог же я позволить тебе, больному, куда-то уйти.
Торак все-таки встал, ринулся мимо него и схватил свой нож.
— Отдай мою одежду! Выпусти меня отсюда!
Пещера с бешеной скоростью вращалась вокруг него, и он никак не мог понять, где же выход. Парнишка осторожно вынул у него из рук нож и, ласково подтолкнув к подстилке из заячьих шкур, снова заставил его лечь.
Когда Торак очнулся, то понял, что опять лежит, укрытый теплым одеялом из шерсти мускусного быка.
Только теперь он был еще и связан по рукам и ногам.

* * *

— Отпусти меня.
— Нет.
— Почему?
— Ты уйдешь.
— Но я не могу здесь оставаться!
— Почему?
И Торак сдался; он перестал вырываться и уставился на своего пленителя.
Башмаки парнишки были неуклюже залатаны кусками шкурки лемминга, да и одежда была сшита весьма неумело. Он сидел, зажав руки между колен, и тоскливо смотрел на Торака.
— Да кто  же ты такой? — спросил Торак.
Бледные ресницы взметнулись:
— Я — Дарк..
Торак фыркнул:
— Это с чего ж тебя так назвали?
— А меня никто и не называл. Меня выгнали из племени до того, как я получил имя. Вот я сам и выбрал себе такое имя. Решил, что оно мне поможет.
В сердце Торака шевельнулась жалость, но он быстро погасил ее и спросил:
— Если ты не имеешь никакого отношения к Эостре, то почему же она тебя не убила?
— А я научился отгонять ее собак и этих детей, в которых с ее помощью злые духи вселились. Смотри, вот моя праща. Это она мне помогла собак отогнать, когда они на тебя напали. А еще меня Арк сторожит, когда я сплю.
— Арк — это кто?
Белый ворон на своем насесте гордо поднял голову и взъерошил перья.
— Если бы Эостра хотела тебя убить, — сказал Торак, — она бы точно нашла какой-нибудь способ.
— Да, наверно. По-моему, ей очень нравится тут властвовать. А я для нее просто дичь. — И он снова улыбнулся Тораку своей странной улыбкой, растягивая губы. — Но теперь я уже не один. У меня есть ты.
Торак никак не мог разобраться, что за человек перед ним. Этот Дарк был жутко тощим, еле-еле душа в теле, и все же он как-то умудрился притащить Торака в свою пещерку. Да и потом ему пришлось немало потрудиться, чтобы его связать. Услышав его мысли, Волк понюхал полоски кожи, которыми он был связан, и посмотрел на него. Но когда Торак велел ему по-волчьи — выразительным ворчанием и свистом — разгрызть путы, стягивавшие ему запястья, Волк только лизнул ему пальцы.
— Ты голоден? — спросил Дарк.
— Нет, — солгал Торак. — Скажи, кто  ты? Как ты здесь очутился?
Дарк вытащил из-за пазухи половинку вяленой форели и принялся ее жевать.
— Когда я был еще в животе у своей матери, прямо у нее перед носом выскочил белый заяц; она испугалась, вот я и родился на свет таким. — Он коснулся рукой своих белесых, похожих на паутину, волос. — Мать говорила мне, что мы с ней оба из племени Лебедя, но когда я немного подрос, то начал видеть всякие странные вещи, и мои соплеменники решили, что я приношу несчастье. Мать, конечно, всячески меня защищала, а когда мне было восемь лет, она умерла, и отец уже на следующий день отвел меня в Горловину. Я думал, что он хочет нанести мне племенную татуировку, но он просто оставил меня здесь и ушел. Я все время старательно расчищал указательные знаки, чтобы он мог снова меня найти. Но он так больше и не вернулся.
— Неужели ты сам не пытался отсюда выбраться?
— О нет. Я знал, что должен остаться.
Торак задумался.
— Значит, ты так с тех пор тут и живешь?
Дарк кивнул и указал ему на изображения животных на каменных стенах пещеры:
— Вот. По одному каждый месяц.
— Но ведь это… не меньше семи зим! Как же ты выжил?
— Это было трудно, — признался Дарк, задумчиво выуживая застрявшую в зубах рыбью кость. — Первые три зимы, правда, кто-то оставлял мне еду. Но потом перестал. Я ужасно мерз, пока не набрал шерсти мускусного быка и не связал себе одеяло. А однажды у меня жутко заболели зубы. Они так сильно болели, что я несколько штук сам выбил камнем. — Он помолчал. — Сперва мне было очень одиноко. А потом я нашел Арк. Вороны чуть не заклевали ее за то, что у нее перья белые. Я назвал ее Арк, потому что это слово было первым, которое она мне сказала. — Он улыбнулся. — Ей это имя нравится, она часто его произносит!
— Значит, так вы с ней вдвоем и жили?
— Да, с ней. И еще с духами.
Волк вдруг встал и потрусил куда-то в глубь пещеры. Дарк тоже повернул в ту сторону голову и прислушался.
— Ты… можешь видеть духов? — спросил Торак.
Дарк молча кивнул.
В пещере было очень тихо. И Торак снова шепотом спросил:
— Так это ты с духом разговаривал? Чуть раньше?
— Да, со своей сестрой. Только она, став духом, больше не помнит, что на самом деле  она моя сестра.
Торак вгляделся в темный угол пещеры, но увидел там только Волка; правда, тот смотрел вовсе не на него и при этом радостно мел хвостом пол, что было довольно-таки странно.
— А ты никогда не видел духа мужчины, похожего на меня? — все-таки решился спросить Торак. — С длинными черными волосами? И татуировкой племени Волка?
— Нет. А кто это?
Торак не ответил. Помолчав, он снова спросил:
— Но ведь мы сейчас внутри Горы Духов?
— Да.
— А есть здесь какие-то другие пещеры?
— Очень много. Мне, например, нравится Шепчущая пещера, потому что там обитают духи. Но я в этой пещере не бывал с тех пор, как она  ее захватила. И привела с собой злых духов. И тот холодный красный камень с собой принесла.
Сердце Торака бешено забилось.
— А как туда попасть? В эту Шепчущую пещеру?
— Есть много разных путей.
— Отведи меня туда!
— Нет.
— Ты должен. Как долго я проспал?
— Ну-у… почти два дня.
— Два дня ? — вскричал Торак. — Но ведь это означает, что сегодня Ночь Душ!
Услышав его крики, Волк вскочил и подбежал к нему.
Теперь Торак понимал, почему Эостра тогда позволила ему спастись: ведь на самом-то деле спастись ему так и не удалось. И ее совершенно устраивало то, что теперь он лежит здесь, весь опутанный кожаными тесемками, точно муха — паучьей сетью. Ей оставалось только придумать, что с ним делать дальше.
— Дарк, послушай меня, — сказал Торак, стараясь держать себя в руках. — Сегодня ночью Эостра намерена сотворить нечто страшное. Я не знаю точно, что именно, но мне известно, что в своих целях она намерена использовать мертвых и с их помощью управлять живыми. Ты должен отпустить меня!
— А во сне ты говорил, что Эостра хочет убить тебя. Нет, ты лучше оставайся со мной. Здесь ты в безопасности.
— После сегодняшней ночи никто и нигде уже не сможет быть в безопасности. Она обретет слишком большое могущество! Повелевая мертвыми, она станет править и этими Горами, и Лесом, и Морем!
— Что такое Море? — спросил Дарк.
Торак с досады взревел так, что вся пещера содрогнулась.
А Волк прижал уши и завыл.
Арк захлопала крыльями.
Огромным усилием воли Торак снова взял себя в руки.
— Возможно, вот что тебя убедит: неким образом — я и сам не понимаю, как это происходит, — но дух моего Отца оказался связан с этой злодейкой. Если бы я сумел пресечь ее козни, то, возможно, помог бы и своему Отцу. Теперь ты понимаешь, как это для меня важно? Понимаешь, почему ты должен  меня отпустить?
Необычное лицо Дарка, казалось, накрыла темная тень. Он вдруг показался Тораку значительно старше своих лет.
— Мой отец бросил меня здесь одного, — сказал он. — Да так за мной и не вернулся.
Торак скрипнул зубами.
— Ну хорошо, а если бы твоей Арк была нужна помощь? Ты ведь сделал бы что угодно, лишь бы ее спасти, верно?
Дарк так стиснул свои белые как мел пальцы, что захрустели суставы. Торак чувствовал, что своими вопросами причиняет ему боль.
— Много зим, одну за другой, провел я в этой пещере, — тихо промолвил он. — Ты здесь первый человек. Первый живой  человек.
Словно почувствовав, какая буря чувств бушует в душе альбиноса, Арк слетела к нему на плечо.
А Волк с тревогой переводил глаза с Торака на Дарка и обратно.
Торак молча ждал.
Наконец Дарк покачал головой:
— Нет. Я не могу позволить тебе уйти.

Глава двадцать девятая

— Один день,  — умоляла Ренн. Сильно прихрамывая, она пробиралась меж валунами. — Больше я ни о чем не прошу. Только один день!
За спиной у нее просвистел камень и с грохотом врезался в землю.
— Простите меня, — прошептала она, обращаясь к Тайному Народу.
Им не нравилось, когда она говорила слишком громко. Да и сама она  тоже не очень-то им нравилась. Но пока что они ее терпели; возможно, из-за маленьких пучков рябиновых веток, которые она оставляла у каждого указательного знака.
Прошло уже два дня с тех пор, как Торак ушел в Гору. Люди из племени Лебедя тут же собрались возвращаться домой, но Ренн упросила их еще немного задержаться на той стоянке у входа в Горловину. Пребывая в полном отчаянии, буквально скрежеща зубами от бессилия, она почти целый день пролежала, надеясь, что вывихнутой лодыжке станет легче. А на следующее утро соврала своим спутникам, что нога уже почти не болит, и пошла искать Торака. И они даже не попытались ее остановить. Они просто дали ей немного еды и долго смотрели ей вслед.
Сперва все шло неплохо. След Торака был хорошо виден. Правда, нога довольно сильно болела, но идти Ренн все же вполне могла. Хоть и вздрагивала от каждого шороха. Впрочем, чутье колдуньи подсказывало ей, что помощники Эостры сейчас где-то далеко. В полдень она сделала весьма обнадеживающее открытие: нашла убежище из камней, которое наверняка построил Торак. В этом убежище Ренн и устроилась на ночлег, а перед сном долго придумывала, что скажет Тораку, когда нагонит его.
Проснулась она от холода, вся охваченная каким-то непонятным ужасом. В утреннем небе висел бледный месяц. И Ренн вспомнила: завтра же Ночь Душ!
Она прошла еще немного и обнаружила заячьи косточки, дочиста «обработанные» клювами воронов. Ничего удивительного или странного в этом не было, и все же рука Ренн невольно потянулась к перьям покровителя ее племени. Зло прямо-таки висело в воздухе. Здесь творились страшные вещи, и зло насквозь пропитало даже эти камни.
Самое страшное случилось здесь уже довольно давно, но Ренн все равно было не по себе. Вмерзшие в лед камешки и почерневшие от мороза лишайники, хрупкие, как угольки, громко хрустели у нее под башмаками. Даже бульканье воды в бурдюке казалось ей похожим на чьи-то шаги. Она остановилась, чтобы убедиться, что это не шаги, что за ней по пятам никто не крадется.
— И вовсе это не шаги! — нарочито громко сказала она. — Здесь же никого нет.
Камни вокруг напряженно застыли. Ренн чувствовала, что за ней наблюдает Тайный Народ.
И еще Эостра.
Низкие облака, словно переполнив небеса, стали переливаться через края утесов. Вскоре они украдкой затопили всю Горловину, и Ренн оказалась в их липких объятиях. Эостре так и не понадобилось посылать своих псов, чтобы прогнать незваную гостью.
Ренн постоянно ощущала ее присутствие. Ей казалось, что она краем глаза даже видит крылатую тень Повелительницы Филинов. Тяжелый туман сдавил ей горло, проник в легкие, не давая нормально дышать. Было мучительно больно ступать на вывихнутую ногу. Тщетно пытаясь собрать последние крохи мужества, Ренн вяло думала: «Зачем идти дальше, если я обречена  на поражение?»
Потом у нее возникло какое-то странное ощущение, будто она сама за собой наблюдает откуда-то сверху и видит, как жалкая хромая девчонка, дрожа от страха, ковыляет по каменистому дну оврагу. Нет, ей никогда не найти Торака! Он оставил ее и ушел, потому что всегда хотел сразиться с Эострой в одиночку. Потому что хотел умереть и воссоединиться со своим отцом. И скоро эта его мечта осуществится…
Где-то вдалеке закаркал ворон.
Ренн подняла голову. Это же Рип!
А вскоре она услышала и ответные крики Рек.
Слушая карканье воронов, становившееся все тише, Ренн стиснула кулаки, вновь собираясь с силами. Голоса Рипа и Рек звучали вполне бодро и деловито. Вороны явно были заняты каким-то своим, весьма важным делом, скорее всего имевшим отношение к еде.
Стоило Ренн вспомнить о еде, и в животе у нее забурчало от голода. Туман не туман, а есть все-таки хотелось.
Развязав мешочек с припасами, она вытащила два ломтика вяленого оленьего языка, как бы склеенные прослойкой из костного мозга, уселась на валун и с наслаждением все это съела. Ей казалось, что ничего более вкусного она в жизни не пробовала.
Еда приободрила Ренн, и она решила, что с помощью своего лука тоже может раздобыть себе что-нибудь съедобное. Джуксакай дал ей целый пузырь с жиром, вытопленным из нижних суставов оленьих ног; по его словам, это было лучшим средством для смазки тетивы и деревянной дуги лука, чтобы они оставались гибкими даже в самые сильные морозы. Ренн втерла в лук немного жирной смазки, затем проверила стрелы. Стрелы она получила в подарок от Крукослика; они были просто замечательные — с остриями из кварца и с белым совиным оперением. «Спасибо вам, добрые совы », — почти неслышно пробормотала Ренн, погладив оперение стрел.
Туман сердито кружил возле нее, словно хотел укусить.
Эта еда, и смазка для лука, и стрелы с белым оперением — все это изготовили хорошие люди. И подаренная ими одежда давала Ренн не только тепло, но и душевные силы. В племени Горного Зайца ей объяснили, что переднюю часть парки они всегда шьют из той части оленьей шкуры, под которой билось сердце «рогатого».
«В груди каждого „рогатого“ бьется великое сердце!» — говорили они.
Великое сердце . И Ренн тут же вспомнила Фин-Кединна.
— Я его прямая родня! — гордо выпрямившись, заявила она этому туману. — Я племянница вождя племени Ворона! — И туман вдруг как-то съежился, словно услыхав в ее голосе несокрушимую решимость. — Меня зовут Ренн! И я тоже колдунья!
Когда она снова встала и двинулась дальше, туман больше не казался ей таким уж густым.
И она вновь чувствовала в себе достаточно сил, чтобы продолжать борьбу. А потому решила пересмотреть все, что ей было известно о планах Эостры.
Итак, Повелительница Филинов собирается жить вечно. Для этого она намерена пожрать внешнюю душу Торака, тем самым лишив его сил и способности пользоваться своей блуждающей душой.
Ренн резко остановилась.
До сих пор она ни разу не спросила себя: а как, собственно, Эостра собирается это сделать. Но ведь если она, Ренн, сумеет разгадать эту загадку, ей, возможно, удастся как-нибудь предотвратить грядущее злодеяние?
Самое лучшее, до чего она сумела пока что додуматься, это обряд удержания душ , которому ее однажды научила Саеунн. Этот обряд совершали, когда мать или отец так сильно убивались по своему умершему ребенку, что вполне могли и с ума сойти. В таком случае колдун племени должен был поймать души, только что покинувшие мертвое тело, в особый ларец, сделанный из коры рябины, и удержать их там,  закрыв ларец на замок, сплетенный из волос покойного. Затем те, кто особенно горько оплакивал умершего, должны были шесть месяцев жить отдельно от племени. Рядом с ними могли находиться только те души, что были заперты в ларце. А затем эти души нужно было освободить, открыв ларец и спалив замок из волос умершего на вершине холма, чтобы дым смог долететь до Самого Первого Дерева, растущего на небесах.
Уже стянув с руки рукавицу, Ренн задумчиво поскребла в затылке: и все-таки какое это имеет отношение к Эостре?
Пальцы ее вдруг замерли.
Волосы. 
Волосы человека содержат часть его Нануака, его внешней души, вот почему Метка Смерти для Нануака всегда наносится на лбу.
Это было какое-то озарение; Ренн вдруг поняла, за чем  охотился токорот в ту ночь, когда шел ледяной дождь. Ему были нужны волосы Торака! Ведь если бы Эостре удалось еще до Ночи Душ раздобыть хотя бы прядку его волос, она сумела бы забрать и его внешнюю душу. А стало быть, ей покорилась бы и его блуждающая душа.
Неужели все так просто? Эостра специально послала своего токорота пораньше, чтобы помучить их, чтобы дать им понять, что запросто сможет раздобыть волосы Торака, когда ей это будет нужно.
Ренн бросилась бежать. Она с трудом пробиралась сквозь снежные заносы, скользила на обледенелых камнях. На бегу она заметила целые заросли толокнянки, ягоды которой алели на снегу, как кровь.
Какая-то крупная птица сделала круг у нее над головой, целясь в ее капюшон.
Затем птица спустилась пониже, медленно махая крыльями. Ренн спряталась за скалу, слушая шелест этих крыльев. «Что-то слишком уж он громок для филина», — думала она.
Рип плюхнулся на скалу совсем рядом с ней и тут же разразился трескучим возбужденным смехом:
«Кек-кек-кек!» 
Ренн тоже невольно рассмеялась, хотя и немного нервно. А ворон подпрыгнул и полетел прочь. «Кра!»  — сказал он ей на прощание.
И тут же вернулся, заметив, что Ренн за ним не последовала.
Ренн прикусила губу. След Торака вел прямо, но Рип почему-то хотел, чтобы она свернула и пошла за ним в сторону, по дну небольшого овражка.
«Кра!»  — снова нетерпеливо позвал ворон.
И Ренн пошла за ним.
Она прошла совсем немного, когда туман вдруг рассеялся, и она увидела, что на камнях лежит какое-то тело. Рип и Рек кружили над ним, точно над трупом павшего животного.
У Ренн екнуло под ложечкой. Да, это действительно  труп.
Вокруг вдруг стало как-то невероятно тихо. И Ренн, спотыкаясь, медленно двинулась к лежащему телу.

Глава тридцатая

Дыхание короткими толчками вырывалось из груди волчицы. Темная Шерсть задыхалась; бока ее мучительно вздрагивали.
Когда Ренн опустилась возле нее на колени, она подняла голову и даже попыталась слегка лизнуть девочку в лицо. Но сил у нее не хватило даже на это.
Стащив рукавицу, Ренн осторожно провела ладонью по груди и боку волчицы. Каждое ребрышко отчетливо прощупывалось. Темная Шерсть очень давно уже ничего не ела и была страшно истощена.
Как же ей, израненной, удалось проделать такой далекий путь?
Ренн представила себе, как волчица после нападения филина выползает на берег реки и, полежав немного, пускается в путь, ибо душа ее болит от тоски по волчатам и тревоги за Волка. Возможно, Темная Шерсть все-таки слышала его вой; а возможно, ей просто помогла добраться до Горы Духов та неразрывная связь, что всегда между ними существовала.
Волки обладают удивительной способностью невероятно быстро восстанавливать свои физические и душевные силы; тут с ними не сравниться ни одному самому крепкому и здоровому человеку. Темная Шерсть не только сумела выжить во время страшного ледяного дождя, но и преодолела долгий и трудный путь через предгорья и обледенелые скалы. Ренн вспомнила рассказ Крукослика о том, что охотники из его племени нашли мертвого волка и оставили немного еды для его души. Вполне возможно, этим «мертвым» волком как раз и была Темная Шерсть. Вполне возможно, именно доброта этих людей тогда спасла ей жизнь.
Рывком раскрыв свой мешочек с провизией, Ренн сунула к волчьему носу кусочек мяса, но Темная Шерсть даже внимания на угощение не обратила.
Зато Рип моментально слетел на землю и стал бочком подбираться к еде.
— Нет, — нахмурилась Ренн. — Ей это нужно гораздо больше, чем тебе.
Ворон укоризненно на нее посмотрел и отошел, явно обиженный отказом.
Ренн снова пододвинула мясо к морде волчицы. Но та по-прежнему никак не реагировала на пищу.
Озадаченная, Ренн осторожно дотронулась до мощной лапы Черной Шерсти и услышала в ответ негромкое рычание. Все тело волчицы напряглось, точно от боли.
Ренн встревожилась: лапа на ощупь казалась обжигающе горячей. Да и нос у волчицы был сухим и тусклым. На языке виднелся нездоровый серый налет.
Ренн наклонилась к ней поближе и невольно отпрянула: от тела волчицы исходила жуткая вонь. Значит, вовсе не голод доконал ее. Острые когти филина распороли ей переднюю лапу от плеча до нижнего сустава.
Рана нагноилась, и оттуда сочилась отвратительная зеленоватая жижа.
Ренн лихорадочно пыталась сообразить, что делать. Темная Шерсть лежала в низинке под скалой. Эту низинку нетрудно будет превратить в убежище. Потом надо вернуться в овраг, где, как мимоходом заметила Ренн, были целые заросли тех, похожих на вереск, растений, которыми Джуксакай пользовался для растопки костра. В мешочке со снадобьями найдутся и кое-какие полезные травы; к счастью, Ренн благоразумно пополнила их запасы, покидая своих спутников из племени Лебедя. А еще она намеревалась применить известное ей исцеляющее заклятие.
Правда, у нее тут же мелькнула мысль, что задержка сильно уменьшит ее шансы отыскать Торака, но она твердо решила остаться, сказав себе, что задержка эта, возможно, будет не такой уж и долгой. Перевязать рану, уговорить Темную Шерсть поесть и дать ей прийти в себя. Вряд ли это займет много времени.
Цель была поставлена, и, обретя прежнюю уверенность в себе, Ренн действовала быстро и решительно. Вскоре убежище было построено, и она разожгла в нем небольшой костерок. У подножия одного из валунов, на который явно не так давно спускался ястреб, чтобы съесть пойманную добычу, Ренн нашла крошечный череп мыши-полевки, а это, как известно, отличное средство от любой лихорадки. Но куда больше ее обрадовало то, что ярко-красный помет, оставленный птицей на валуне, свидетельствует о том, что где-то поблизости растет можжевельник. Его целебные ягоды — лучшая помощь любому исцеляющему заклятию!
Ренн нашла можжевеловый куст и вернулась к волчице; затем согрела воды и сделала целебный отвар из растертого корня щавеля, мышиных косточек и ягод можжевельника. Остудив отвар в снегу, она принялась промывать рану, но стоило ей уронить всего несколько капель на воспаленное плечо, и тело волчицы сотрясло грозное рычание.
Ренн судорожно сглотнула. И предприняла новую попытку. Темная Шерсть снова зарычала.
«Жаль, что я не Торак, — думала Ренн, — и не умею говорить по-волчьи! Как бы объяснить Темной Шерсти, что промывание ей поможет?»
— Ну, потерпи, пожалуйста ! — умоляла она волчицу. — Я ведь ради тебя стараюсь!
Волчица слегка дернула ухом.
— Ты должна позволить мне промыть твою рану. Хорошо?
Зеленовато-янтарные глаза смотрели прямо на Ренн. Потом волчица отвела взгляд, но не зарычала.
«Может, так и надо? — подумала Ренн. — Просто разговаривать с ней, и все?»
— Мне… очень жаль, что твои волчата погибли, — запинаясь, сказала она. — И что тот филин тебя поранил. Но Волк жив! И ты непременно снова его увидишь! Только разреши мне тебя немного подлечить.
Чувствовалось, что волчица по-прежнему сильно напряжена; даже сухожилия на длинных лапах были натянуты, как веревки. Но теперь она явно прислушивалась к словам Ренн.
А Ренн продолжала говорить — тихо, но не умолкая. И в душе молила Великого Духа, чтобы Темная Шерсть по ее голосу поняла: она хочет ей только добра.
Через некоторое время она снова попыталась промыть рану целебным отваром, и на этот раз волчица лежала уже почти спокойно.
Но лечение продвигалось медленно. Рану промыть более-менее удалось, и теперь нужно было приготовить лечебную повязку. Ренн старательно разжевала ягоды можжевельника, растерла корень щавеля и можжевеловое лыко, смешала все это с охрой и покрыла рану получившейся кашицей.
Затем, бормоча себе под нос исцеляющее заклятие, она наклонилась к волчице, пряча за спиной полоски кожи, которыми нужно было перевязать рану.
Темная Шерсть зарычала, обнажив страшные белые клыки.
Ренн не двинулась с места, но так и замерла, чувствуя, как между лопатками течет ручеек пота.
Через некоторое время волчица немного расслабилась, но, увидев, что Ренн снова вытащила повязку, рывком подняла голову. Зубастая пасть почти касалась лица девушки. Чувствуя горячее дыхание волчицы, Ренн, глядя прямо в эту разинутую пасть, ласково пробормотала:
— Все хорошо… Больно не будет. Мне просто нужно твою рану перевязать. Ты позволишь?
И Волчица вдруг обмякла, легла и даже глаза закрыла.
Ренн дрожащими руками наложила на рану повязку, но Темная Шерсть больше даже не вздрогнула.
За это время вороны, подобравшись к ним, успели украсть мясо и тут же улетели. Но у Ренн не было сил даже сердиться на них; эта перевязка ее совершенно измотала. Она слышала, как Рип и Рек ссорятся; потом они завозились, шурша перьями. Видимо, устраивались на ночлег.
На ночлег? 
Она и не заметила, как день подошел к концу. Теперь Торак наверняка уже добрался до Горы Духов. А завтра после захода солнца наступит Ночь Душ…
Слишком поздно Ренн разгадала хитроумный план Эостры. Пожирательница Душ позволила Темной Шерсти забраться так далеко в горы только потому, что преследовала определенную цель: она знала, что Ренн, увидев раненую волчицу, останется возле нее и не сможет нагнать Торака. Нетрудно догадаться, почему даже псы им не угрожали. Они гнались за другой добычей. И возможно, где-нибудь в пустынном месте им уже удалось загнать в угол и Торака, и Волка. Ренн прямо-таки видела их тяжело опущенные между мощными передними лапами мерзкие оскаленные морды, когда они упорно смыкают круг, одержимые жаждой убийства…
Сердясь на себя за подобные мысли, она постаралась прогнать их и заползла в убежище. Оказалось, что Темная Шерсть уснула и нервно вздрагивает во сне.
Ренн прикусила губу. Ночевать, ясное дело, придется здесь. Но что потом? Остаться и ухаживать за волчицей? Или оставить ее и пусть сама выкарабкивается, как может? Может быть, она, Ренн, еще успеет нагнать Торака…
Волки, конечно, выздоравливают гораздо быстрее людей, но все-таки рана у Темной Шерсти очень серьезная. Ее бы нужно еще несколько раз хорошенько промыть и перевязать. Возможно, придется потерять еще целые сутки…
Ренн не знала, как поступить. Ее словно разрывали на части прочные узы верности и любви.
Лежавшая с нею рядом волчица тихонько постучала хвостом по земле. Ее темные губы дрогнули и изогнулись в улыбке. И она сквозь сон радостно заскулила.
У Ренн от жалости сжалось сердце. «Это ведь она во сне своих волчат зовет!» — догадалась девушка.
Через некоторое время Темная Шерсть проснулась и открыла радостно вспыхнувшие глаза, но радость эта была мимолетной. И когда сон окончательно ее покинул, она тяжело, сокрушенно вздохнула.
Ренн ласково погладила ее по передней лапе. Если она сейчас оставит несчастную волчицу и отправится искать Торака, Темная Шерсть может умереть в одиночестве. И как тогда она, Ренн, посмотрит в глаза Волку? А самой себе?
И все ее сомнения разом улетучились. Если она сейчас предаст доверие Темной Шерсти, тогда, что бы ни случилось на Горе Духов, Эостра все равно одержит над ними победу. На долю этой волчицы выпало столько горя и трудных испытаний — нельзя, недопустимо бросать ее одну! И хотя душа Ренн прямо-таки корчилась от боли, требуя, чтобы она последовала за Тораком, разумом она уже приняла иное решение.
Она ни за что не бросит Темную Шерсть.

Глава тридцать первая

Торак хранил свирепое молчание, а Дарк тем временем рылся в его вещах и задавал бесконечные вопросы: «Что это за зеленый браслет? Оберег? А кто его сделал? Что такое „приемный отец“? А этот Фин-Кединн тебя любит? Почему этот мешочек сделан из кожи, снятой с лапки лебедя? Для чего этот рожок? А его кто сделал? Это твоя мать тебе его подарила? Значит, она тебя любит?»
— Да! — выкрикнул Торак. Надвигалась Ночь Душ, а он лежал связанный, точно куропатка, угодившая в силки, и был вынужден смотреть, как этот белесый мальчишка роется в его пожитках!
— А на рожок с охрой прядка рыжих волос намотана, — сообщил любопытный Дарк. — Это волосы твоей матери?
— Нет. Это волосы одной девушки. Ее зовут Ренн. Не трогай!
Дарк внимательно на него посмотрел:
— Это твоя жена?
— Нет.
— Но ты ее любишь?
— Конечно, люблю.
— И она тебя любит?
— Да! — рявкнул Торак.
Бледное лицо Дарка вдруг исказилось. Белые ресницы затрепетали. Отшвырнув рожок с охрой, он бросился куда-то в темную часть пещеры и через несколько мгновений вернулся, держа в руках одежду Торака.
— Вот. — Он бросил одежду на пол.
Арк суматошно закаркала, захлопала крыльями, а Волк подошел и понюхал парку. Торак во все глаза смотрел на Дарка.
Резким движением альбинос выхватил нож и перерезал путы, стягивавшие руки и ноги Торака. Потом сказал:
— Все. Ты свободен. Можешь уходить.
Торак не стал тратить время даром и моментально оделся. Уже затягивая пояс, он все-таки спросил:
— А почему ты передумал?
Дарк взял в руки незаконченную фигурку росомахи, искусно вырезанную из слюдяной пластины, сердито на нее посмотрел и пояснил:
— Все те люди будут тосковать по тебе. А по мне никто не тоскует.
Торак перестал собираться.
— Мне очень жаль… — неловко пробормотал он.
Дарк положил фигурку и уже спокойнее сказал:
— Ладно. Я тебя провожу.
Пещера оказалась глубже, чем думал Торак. Он шел, видя перед собой только волосы Дарка, словно светившиеся в темноте. Волк неслышно следовал за ним. Проход был низкий и узкий, стены, казалось, вот-вот сомкнутся над головой. С них на Торака неотрывно смотрели снежно-белые северные олени и мускусные быки. Помня о тех, кто еще обитает в темноте этой пещеры, Торак спросил:
— А твоя сестра… она…
— Сегодня Ночь Душ. Она ушла вместе с остальными.
Лица Торака коснулся ледяной горный воздух; еще несколько шагов — и они оказались у выхода из пещеры.
Дарк сунул за пояс пращу и натянул на лицо маску из птичьей кожи, спасавшую глаза от снежного блеска. Торак отрезал тесемки, на которых болтались рукавицы, и сунул рукавицы за пояс, чтоб в другой раз не мешали. Дарк, упираясь ногами, отпихнул в сторону гранитную плиту и откатил подпиравший ее валун, открывая выход из пещеры. Потом он опустился на колени, собираясь выползти наружу, но Торак остановил его:
— Погоди. Мне нужно, чтобы ты еще кое-что для меня сделал.
В последний раз Торак наносил себе Метки Смерти сам; это было три зимы назад, когда он готовился к битве с тем огромным медведем, в которого вселился злой дух. Тогда, впрочем, ему немного помогла Ренн. Теперь же он попросил Дарка нанести ему метки на грудь, на пятки и на лоб.
Обмакнув в кашицу из «крови земли» свои тонкие пальцы, Дарк задумчиво промолвил:
— Это я помню. Но ведь так поступают с мертвыми?
Торак не ответил.
Метки Дарк наносил быстро и умело; и отчего-то его прикосновения действовали на Торака успокаивающе.
— Тут немного охры осталось, — сказал Дарк, закончив рисовать на теле Торака магические круги. — Ты бы втер ее себе в волосы. Там будет очень много духов. Вряд ли ты захочешь, чтобы они подходили к тебе слишком близко.
Торак последовал его совету. Красная кашица холодила кожу на голове, но это отчего-то показалось Тораку даже приятным. Возможно, потому, что его мать, как и все люди в племени Благородного Оленя, тоже втирала охру себе в волосы.
Затем Торак втер немного охры Волку между ушей. Вскоре его четвероногий брат останется на Горе Духов один. Возможно, этот последний дар Торака поможет ему спастись.
Мысль о скором расставании с Волком была невыносима, но еще страшнее было думать о том, что если он возьмет его с собой в Шепчущую пещеру, то ему, вполне возможно, придется смотреть, как Волк умирает в лапах Эостры и ее приспешников.
С раздраженным рычанием Волк вывернулся из-под его рук и первым выскочил из пещеры; за ним последовали Дарк и Арк. Торак выполз последним и чуть не ослеп от морозного сверкания снегов.
Выход из пещеры был на крутом заснеженном склоне. Туман рассеялся. Но небо имело какой-то зловещий желтоватый оттенок. Вскоре Гора должна была выпустить на свободу души мертвых.
Когда глаза Торака привыкли к яркому свету, он понял, что находится на восточном склоне горы. А тот утес, по которому он карабкался, пытаясь спастись от псов Эостры, находился на западном. Вершина Горы Духов уходила высоко в облака; снег и лед на ней ослепительно сверкали в лучах заходящего солнца. Близился вечер — время злых духов.
Над головой летала Арк, шелестя белыми крыльями. Волк рысью носился поблизости, яростно нюхая воздух; время от времени он останавливался и, похоже, рассматривал на дальнем склоне нечто непонятное — Торак, как ни старался, никак не мог разглядеть, что же это там такое.
С помощью припасенного набора камней Дарк столь хитроумным образом запечатал вход в пещеру, что вход в нее теперь стал совершенно незаметен.
— Вон там живет Эостра, — сказал он, — но прямо отсюда мы туда подняться не сможем — склон уж больно крутой. Придется сперва немного пройти на восток, а потом вернуться.
Плотный, слежавшийся снег вел себя предательски, и Торак несколько раз провалился. Дарк показал ему, как башмаком пробовать снег на прочность.
— Ногу надо ставить обязательно прямо и сперва как следует ею ударить, иначе можно запросто поскользнуться. Или даже вниз рухнуть. — При этих его словах пласт снега съехал со склона и белым облаком взорвался далеко внизу, словно демонстрируя Тораку, что будет, если он не последует совету Дарка. — Ступай точно по моим следам, — велел ему Дарк, оборачиваясь через плечо.
Его голос подхватило звонкое эхо, и Торак уже хотел сказать своему новому приятелю, чтобы тот говорил потише, но вдруг подумал: «А какое это имеет значение? Эостра ведь и так знает, что мы здесь. Она именно этого и хотела».
Он вдруг с оглушительной ясностью осознал все безумие того поступка, который собирался совершить. У него не было почти никакого оружия — ни топора, ни лука — и никакого плана действий. Он знал лишь, что хочет добраться до Шепчущей пещеры, а потом… А что потом? Как, интересно, он сумеет сломить могущество Повелительницы Филинов? Ведь перед нею он будет беспомощен, как молодой заяц, загнанный волчьей стаей.
«Может, я действительно сошел с ума ? — думал он. — Или у меня в голове помутилось, оттого что я слишком близко к небу поднялся?»
Ренн бы сейчас одним взглядом своих темных глаз сказала ему, что она обо всем этом думает. Ах, как Тораку сейчас ее не хватало! Его даже затошнило от тоски.
— Вот здесь мы и повернем назад, — сказал поджидавший его Дарк.
Волк остановился рядом с Дарком, тяжело дыша и виляя хвостом. Почуяв горестное настроение Торака, он подбежал к нему, разбрасывая лапами сверкающий пушистый снег, и заглянул в глаза: «Я с тобой». 
— Теперь уже недалеко, — сказал Дарк.
И они продолжили свой путь по заснеженному склону; солнце било прямо в глаза, и, глянув вниз, Торак увидел, что из ущелья вверх по склонам Горы ползут темные вечерние тени. Скоро наступит Ночь Душ…
— Вон он, — тихо сказал Дарк, — вход в ее пещеру. Под Шрамом.
Прикрыв глаза рукой, Торак увидел на щеке Горы нечто, действительно похожее на шрам от рубленой раны. По обе стороны от этой странной глубокой насечки был выбит знак Руки. Линии силы исходили из средних пальцев, отгоняя зло.
Но отметины острых когтей почти стерли изображения Руки, уничтожив их магическую силу; теперь Эостра могла спокойно пройти мимо этих священных знаков.
Торак чувствовал, как леденит лицо дыхание этого Шрама, как, застывая, превращается в корку кашица из охры, нанесенная на кожу. Там, внутри, смерть только и ждет, чтобы предъявить на него свои права. Или еще хуже: его ждет невообразимо ужасная судьба Пропащего.
Все его существо восставало против этого. «Я не смогу! Пусть кто-нибудь другой сражается с Эострой! Совершенно не обязательно, чтобы это был именно я!»
И Торак бросился бежать; он быстро поднимался вверх по склону, не глядя, куда несут его ноги. Но, поскользнувшись, упал на колени, поднял голову и вдруг понял, что в своей нелепой попытке к бегству поднялся значительно выше того места, где раньше стоял.
Отсюда ему было видно то, что раньше скрывалось за отрогами Горы Духов. Это действительно была самая восточная вершина в данной горной цепи, но за ней находился вовсе не край света . За горами, уходя далеко за линию горизонта, тянулся еще один Лес!
Торак был потрясен и очарован этим неожиданным зрелищем. Даже на таком расстоянии он мог различить на опушке Леса рябину и березу, дуб и бук, сосну и ель, словно стоявших на страже своих многочисленных дремлющих братьев и сестер. И внешняя душа Торака, столько раз скитавшаяся в чаще древнего западного Леса, теперь отчетливо слышала голос Леса восточного. «Я бесконечен и вечен,  — шептал Лес. — Я даю жизнь всем своим обитателям. И я, безусловно, стою того, чтобы за меня сразиться». 
И души Торака вдруг взбунтовались. Нет, ни в коем случае нельзя сдаваться! Если он сейчас сдастся, если победит Эостра, тогда нигде в мире покоя уже не будет. Опасность будет грозить отовсюду, ибо Пожирательница Душ проделает дыру в той не слишком прочной перегородке, что отделяет мир живых от мира мертвых, и вселенское равновесие будет навсегда нарушено.
Солнце село. И далекий Лес словно разом померк. Наступало время злых духов.
Торак сполз по склону туда, где ждали его Дарк и Волк, и решительно двинулся к Шраму, видневшемуся на щеке Горы.
В двух шагах от него он остановился и сказал Дарку:
— Ты, пожалуйста, присмотри за Волком. Мне придется оставить его здесь.
Дарк пришел в ужас:
— Нет, что ты… мы пойдем с тобой! Я тебе пригожусь. И потом, я же должен показать тебе путь!
— Дарк, я вряд ли останусь в живых после встречи с нею. Вам совершенно незачем погибать со мной вместе. Ну а путь туда… — Он помолчал, нервно сглотнул и договорил: — Не сомневаюсь, там найдутся другие провожатые; они и приведут меня, куда надо.
Потом Торак опустился на колени, чтобы попрощаться с Волком. Попрощаться с Волком!  Нет, это невозможно!
«Не смей думать об этом!» — приказал он себе. И тут же представил себе, как Волк останется один на склоне Горы, растерянный, не в силах понять, почему Большой Брат его предал.
Волк ласково обнюхал лицо Торака, и тот почувствовал щекотное прикосновение его усов, тепло его дыхания. «Брат мой» , — говорили эти ясные глаза, золотистые, как мед, просвеченный солнцем.
Волк ничего не знал ни о пророчествах Саеунн, ни о безумных планах Эостры, но был, разумеется, готов последовать за Большим Братом куда угодно, даже в это ужасное темное Логово.
С глухим рыданием Торак зарылся лицом в густую шерсть у него на загривке. Волк тихонько заскулил и лизнул его в шею: «Я с тобой». 
Нет, оставить здесь Волка — это предательство! Такого предательства он никогда Тораку не простит. Да и сам никогда от этого предательства не оправится.
— Я не могу с ним расстаться, — каким-то надтреснутым голосом сказал Торак. — Куда я, туда и он.
И, уже вставая с колен, успел краем глаза заметить у входа в пещеру какое-то движение.
Волк, опустив голову, грозно зарычал.
— Ты видишь его? — шепотом спросил Дарк.
В полумраке пещеры, у самого входа, на каменном столбе скорчился токорот.
Сквозь спутанные грязные волосы поблескивали его злобные глаза. Токорот сперва ткнул пальцем с омерзительным желтым когтем в Торака, а затем, вытянув костлявую руку, указал ему на темные глубины пещеры. Все было ясно.
Торак оглянулся через плечо на тот мир, который должен был вот-вот покинуть, и они бок о бок с Волком шагнули под Шрам.
— Я иду с тобой! — крикнул Дарк, но последовать за ними не успел.
Чьи-то невидимые руки, мгновенно подкатив ко входу в пещеру огромный валун, прямо у Дарка перед носом наглухо перекрыли ему дорогу.
А Торака и Волка поглотила Гора.

Глава тридцать вторая

Увидев перед собой Священную Гору, Ренн упала на колени.
Близилась Ночь Душ, и вокруг отчетливо чувствовалось присутствие тех, кому эта Гора принадлежит.
Дрожащими руками Ренн принесла Горе жертву — немного мяса и щепотку «крови земли» — и тихим шепотом стала молить ее, чтобы она позволила ей пройти дальше. Остаток охры Ренн втерла себе в волосы, надеясь так предохранить себя от злых духов.
Небо у нее над головой было густо-синим, сумеречным. И холод стоял страшный, даже в ноздрях потрескивало. Снова разболелась лодыжка; и ступни были все в порезах после подъема по склону, покрытому дьявольски острыми обломками слюды.
В нескольких шагах от Ренн шевельнулась неясная тень. Послышалось негромкое рычание. Темная Шерсть! Значит, волчица все-таки увязалась следом. Но ей явно стало лучше: хвост она держала высоко, шерсть возбужденно распушила, а глаза, как звезды, отливали серебром.
У Ренн даже мужества прибавилось при виде волчицы.
— Ладно, иди сюда, — еле слышно позвала она. — Давай-ка твои лапы проверим.
Чтобы защитить лапы Темной Шерсти от порезов, Ренн обмотала их полосками кожи, разрезав свой мешочек для провизии. И получилось отлично: подушечки лап у волчицы были разве что слегка поцарапаны.
Полноценный сон и целебный отвар совершили настоящее чудо. Выспавшись, волчица дочиста вылизала свою рану, потом проглотила большую часть той пищи, какую еще смогла предложить ей Ренн, и сил у нее сразу значительно прибавилось. К полудню она уже смогла встать и немного покружила по их темному убежищу, сильно прихрамывая, но уже весьма энергично принюхиваясь к следу Волка.
Ренн, однако, держалась куда более настороженно после тех ужасных видений, в которых призраки говорили с ней голосом Торака. А когда она выползла из убежища, то обнаружила, что оба ворона исчезли.
Они с Темной Шерстью довольно быстро отыскали тропу, ведущую в Горловину Тайного Народа; волчица бежала впереди и все время оглядывалась на Ренн. И той вовсе не нужно было знать волчий язык, чтобы понять, что означают эти нетерпеливые поскуливания: «Поторопись! Неужели ты не можешь идти быстрее?» 
Порой, впрочем, волчица останавливалась и, поворачивая голову, то ли рассматривала что-то, чего Ренн видеть не могла, то ли к чему-то прислушивалась. Иногда она даже виляла хвостом. А порой шерсть у нее на загривке вставала дыбом.
Какая-то белая птица пересекла усыпанный звездами небосклон, и Ренн, вспомнив того белого хранителя из своих видений, вскочила на ноги.
Справа от нее резко уходила вниз каменистая осыпь. Впереди виднелась довольно ровная площадка, покрытая валунами; сразу за ней начинался склон Священной Горы. Небо казалось бесконечным, холодным и совершенно безжалостным. Даже луны, которая могла придать Ренн мужества, на нем не было. Только равнодушные звезды да гневный красный глаз Великого Зубра в бескрайней ночной тьме.
И Ренн вдруг показалось, что Эостра уже одержала победу. И теперь Торак, вполне возможно, стал одним из Пропащих.
Невыносимая, какая-то застывшая тишина окружала ее, пока она пробиралась через усыпанную валунами площадку к склону Горы. Она слышала только собственное хриплое дыхание и скрип башмаков по камням. Безмолвная, как дух, Темная Шерсть бежала впереди. Черного волка в темноте разглядеть почти невозможно, и Ренн приходилось ориентироваться по еле слышному волчьему дыханию, казавшемуся ей единственным проявлением жизни в этом пустынном краю.
Вдруг она увидела, что волчица, перемахнув через полоску снега, взлетела на темный каменный выступ и начала лихорадочно на нем метаться, возбужденно нюхать чей-то след, а потом и вовсе исчезла, нырнув в какую-то расщелину. До Ренн донеслось ее громкое ворчание, которому вторило горное эхо, и волчица вновь выскочила на выступ, радостно виляя хвостом.
Ренн бросилась к ней. Нужно было обязательно выяснить, что там происходит. Подойдя ближе, она почувствовала, как по рукам у нее поползли мурашки. Кто-то вырыл здесь снежную нору, и вокруг норы было полно крупных отпечатков лап. Но не лап Волка.
Вздрагивая от страха, Ренн нырнула в убежище.
В тесном пространстве собственное дыхание показалось ей просто оглушительным. Она нащупала колчан, полный стрел. Мешочек с провизией. Бурдюк с водой. Спальный мешок, скомканный и промерзший насквозь.
Лук.
Стянув рукавицу, она пробежала пальцами по заледенелому дереву. Вот она, та остроконечная метка Леса, которую Торак прошлым летом вырезал на дуге лука, в точности повторив то, что его мать когда-то вырезала на рожке с охрой!
Значит, это он был здесь! У Ренн подкосились колени. Она положила лук и посмотрела на него. Вот она, правда, прямо перед нею, покрытая инеем. Она не успела: несколько дней назад Торак выполз из этого убежища, оставив там свои пожитки, и больше туда не вернулся.
Ренн ринулась вон из убежища. Ее вырвало.
Темная Шерсть вдруг заскулила, метнулась к краю каменистой осыпи и замерла там, настороженно прислушиваясь.
Ренн, с трудом справившись с дурнотой и дрожа всем телом, выпрямилась.
Но Темная Шерсть даже не смотрела в ее сторону. Издавая какие-то странные, мяукающие звуки, она бегала кругами, словно не знала толком, что делать дальше. А потом вдруг прыгнула куда-то вниз, только камни посыпались.
— Темная Шерсть! — испуганным шепотом окликнула ее Ренн. — Вернись!
Грохот камней затих далеко внизу. Темная Шерсть исчезла.
Рука Ренн невольно потянулась к пучку перьев ворона, хранителя ее племени. Теперь она осталась на Горе Духов совершенно одна.
В неясном свете звезд виднелась тропа, ведущая в ту расщелину, где ненадолго исчезала Темная Шерсть, и чуть дальше выходящая из нее в виде полосы сильно взрыхленного чьими-то ногами снега; тропа вела на восток.
Когда Ренн по этой тропе спустилась в расщелину, то почти сразу обо что-то споткнулась. Но предмет этот намертво примерз к земле, так что ей пришлось его вырубать.
Это был топор Торака.
И Ренн сразу представила себе, что тут произошло. Торак взбирался на утес, чтобы спастись от собак Эостры. И упал. Это псы оставили полосу взрыхленного снега там, где тащили прочь его тело.
Ренн выронила топор и некоторое время стояла, раскачиваясь, в темноте. Потом отчаянно крикнула:
— Торак! Торак! Торак!
Имя его тут же подхватило многократное эхо:
«Торак! Торак! Торак!» 
А потом и эхо постепенно стихло где-то в недрах Горы.
И Ренн вдруг заметила, что с вершины утеса на нее кто-то смотрит.
Она резким движением выхватила из колчана стрелу, вложила ее в лук…
— Не стреляй! — крикнул кто-то.
Но Ренн еще сильней натянула тетиву, и когда она уже собралась выстрелить, маленькая, гибкая, как лесная куница, фигурка вдруг перемахнула через край обрыва и стала быстро спускаться к ней.
Держа незнакомца под прицелом, Ренн чуть отступила назад.
А непонятный человечек с невероятной скоростью спустился по отвесному склону, спрыгнул на землю и повернулся к ней лицом. Ренн увидела его целиком и страшно удивилась: белое, как кость, юное лицо, паутина белых волос…
— Ты Ренн? — спросил альбинос.
Она молчала, открыв от удивления рот.
— Идем скорей! — Мальчишка схватил ее за руку. — Мы должны спасти Торака!

Глава тридцать третья

Взметались языки пламени, и тьма немного отступала.
Токорот, сидя на каменном столбе, сжимал в руке плюющийся факел и злобно посматривал на Торака.
В свете факела поблескивали клыки монстра. В его спутанных патлах так и кишели вши. Немигающие глаза токорота были обведены мелом, чтобы походить на совиные.
Токорот вдруг куда-то прыгнул, и на какое-то время Торака со всех сторон обступила тьма. Стянув с себя рукавицы и сунув их за пояс, Торак вытащил нож и пошел следом за токоротом.
В горном туннеле стоял леденящий холод. Торак продвигался в основном ощупью, чувствуя, как на лицо влажным облаком оседает дыхание. Вокруг метались какие-то темные тени. Поверхность скал была ребристой и скользкой, как кишка. Пальцы Торака невольно коснулись какой-то чешуйчатой твари, притаившейся в трещине и тут же скользнувшей во тьму.
Он постоянно ощущал гнетущее давление нависшей над ним огромной массы Горы. Казалось, он попал внутрь гигантского древнего существа, и существу этому достаточно чуть шевельнуться, чтобы от него, Торака, только мокрое место осталось.
За спиной Торак слышал негромкое цоканье волчьих когтей. Волк давно уже перестал рычать и даже на токорота не пытался напасть, понимая, возможно, что здесь эта тварь для него недосягаема. Но Торака больше всего встревожило то, что и токорот не обращал на Волка никакого внимания, словно был уверен: тот никакой угрозы для него не представляет.
Они шли все дальше в глубь Горы, и Торак уже начинал жалеть, что взял с собой своего названого брата. Эостра никогда не позволит Волку войти в Шепчущую пещеру. Она непременно найдет, как разлучить их еще до этого, и тогда Волк погибнет.
Интересно, сколько еще токоротов скрывается там, в недрах Горы? И где псы Эостры? И ее филин?
Торак незаметно нагнулся и быстро спросил у Волка, сколько здесь еще человеческих детенышей, в теле которых живет злой дух.
«Этот не единственный,  — ответил Волк, касаясь своими усами ресниц Торака. — Есть еще. Но я никак не могу почуять, где они прячутся». 
Токорот, скакавший по выступам где-то у них над головой, злобно оскалился и зарычал, требуя, чтобы они не отставали.
Шли они все время куда-то вниз. Теперь было уже не так холодно — навстречу им поднималась волна теплого воздуха. На стенах туннеля Торак видел какие-то странные знаки; выступая из темноты, эти знаки словно склонялись над ним. Мелькнул нарисованный мелом зигзаг. Затем желтый отпечаток чьей-то ладони. Затем какое-то странное существо с множеством конечностей. Это многоногое существо было нарисовано углем и отчего-то будило в душе неясную тревогу. Может, все это — предупреждающие знаки? А может, они нанесены здесь для того, чтобы удержать духов мертвых внутри этих каменных стен?
Пальцы Торака нащупали углубление, полное каких-то камешков, гладких и круглых, как глаза. Тут же в памяти всплыло то лето, три года назад: «Что прячется в бездонной глубине? Глаза Реки, лежащие на дне…» 
У него за спиной Волк издал негромкое «Уфф!».
Токорот исчез, свернув за угол.
Торак, в очередной раз оказавшись в темноте, ощупью последовал за ним и вдруг замер на месте.
Вдали, за аркой из белого камня сверкнуло пламя костра; а на стенах вокруг Торак увидел множество отпечатков ладоней, беспорядочно нанесенных красной краской. Вернись! Вернись! 
И тут все произошло как-то внезапно. Торак еще успел заметить, как токорот погасил факел, ткнув им в озерцо воды, а сам вскарабкался на белую арку. И сразу же что-то с грохотом обрушилось у Торака за спиной; оказалось, что это тяжеленный занавес из сыромятной кожи, преградивший ему путь назад. Волк, оставшийся по ту сторону занавеса, горестно завывал и царапал кожу когтями, пытаясь пробраться к Тораку. Торак попробовал было прорезать занавес ножом, но он оказался слишком толстым и прочным, даже нож почему-то соскальзывал. А через мгновение на Торака сверху, точно паук, прыгнул токорот и попытался выцарапать ему глаза своими жуткими когтями. Упав на колени и отбросив капюшон парки, Торак яростно сопротивлялся, размахивая ножом. Вскоре токорот, пронзительно вскрикнув, отпустил его, и Торак крепко схватил его за руку. Но мерзкая тварь вывернулась и исчезла за аркой.
Задыхаясь от тошнотворной вони, исходившей от токорота, Торак рывком поднялся на ноги, слегка пошатнулся, невольно шагнул назад…
И провалился в небытие.

* * *

Волк подпрыгивал, яростно щелкая зубами, и что было сил отбивался от этих бесхвостых детенышей, у которых внутри сидел злой дух. А те царапали его и все пытались ударить большими острыми каменными когтями.
Потом Волк притворился, что убегает, и токороты кинулись за ним, а он резко обернулся и вонзил зубы в чью-то тощую грязную лапу. Пойманная тварь взвыла и выронила свой каменный коготь. Но тут же вторая тварь укусила Волка в плечо. Волк щелкнул зубами, но промахнулся буквально на волосок, и оба токорота успели взлететь на скалы, так что теперь ему было их не достать.
Было слишком темно, но чуял он их прекрасно. И слышал их дыхание; слышал даже, как по их грязным телам ползают вши.
«Странно, почему они не нападают?»  — думал Волк.
И внезапно понял. У них, может, внутри и злой дух сидит, но сами-то они бесхвостые, а значит, у них, как и всех бесхвостых, слух и чутье совсем слабые. Так что, если не шевелиться, они не сумеют толком понять, где он, Волк, находится.
Волк закрыл пасть, почти затаил дыхание и осторожно принюхался.
Вонь крови и ненависти окружала его со всех сторон; но сильней всего эта вонь чувствовалась где-то над головой.
Было слышно, как по ту сторону тяжелых шкур воет от отчаяния и бессилия Большой Бесхвостый Брат. Слушать этот вой было невыносимо, и Волк снова прыгнул, пытаясь прорвать эти шкуры. И бесхвостые детеныши-духи тут же на него набросились.
Действовали они ловко и быстро, но куда им было до Волка. Резко повернувшись, он вонзил клыки в чью-то тощую шею. В шее что-то хрустнуло, и тело токорота мгновенно обмякло. Волк кинулся на второго, но тот успел скрыться за шкурами.
Волк вернулся и обнюхал упавшего врага, чтобы убедиться, что тот действительно стал Недышащим. Да, дыхания не было, и плоть его уже остывала. Но Волк успел заметить, как злой дух выскользнул из мертвого тела и поспешил прочь, желая, видимо, отыскать новое тело. Волк бросился за ним вдогонку, нагнал и заставил нырнуть в какое-то узкое Логово, откуда ему выхода не было. Дух спрятался в глубине Логова среди камней, и Волк вздохнул с облегчением: теперь этому духу оттуда не выбраться!
Когда Волк снова вернулся к тем толстым шкурам, то заметил там Дыхание, Которое Ходит — душу мертвого бесхвостого. Эта душа сидела, дрожа, возле мертвого тела и выглядела совершенно растерянной. Она столько времени провела в плену у злого духа, подсаженного в тело бесхвостого, что теперь просто не знала, как ей быть дальше.
Волк почувствовал, как жалость лизнула ему сердце своим горячим языком. Это же всего-навсего детеныш! Носом он подтолкнул несчастную душу в сторону выхода из пещеры. «Ступай туда, туда! Там ты не будешь так одинока. Мы, когда шли по этим туннелям, видели много таких, как ты». 
Жалобно поскуливая, Дыхание, Которое Ходит двинулось туда, куда подталкивал его Волк — наверное, искать свою стаю.
А из-за шкур доносилось много разных шумов. Волк уловил рычание псов, стук когтей бесхвостого детеныша-духа, а еще — негромкий шелест крыльев филина и тихий шепот Быстрой Воды. Все это доносилось откуда-то снизу, издалека.
Волк чуял запах своего Бесхвостого Брата и еще какого-то бесхвостого, которого он когда-то знал, но никак не мог вспомнить. Затем ветер сменил направление, и Волк уловил запах, от которого вся шерсть у него встала дыбом: это был запах Той, Что С Каменным Лицом.
В диком стремлении немедленно добраться до своего Большого Брата Волк изо всех сил подпрыгнул, пытаясь преодолеть стену, сделанную из прочных шкур, но не смог этого сделать. Тогда он попытался разорвать шкуры клыками, но они оказались слишком плотными и гладкими, и он никак не мог за них ухватиться.
«Значит,  — понял он, — надо искать другой путь в нижнюю часть пещеры». 
Опустив хвост, Волк прыжками мчался по извилистым туннелям и переходам подземного Логова, то и дело стукаясь о камни носом, разбивая в кровь лапы, и наконец вылетел на какое-то довольно большое открытое пространство, куда выходило множество других туннелей, так что воздух над этим пространством как бы завивался маленькими вихрями.
И в этом воздухе Волк почуял очень слабый и очень далекий запах, который, однако, вселил в него надежду. Это был запах их нового знакомого, того бесхвостого, у которого на голове странная белая шерсть. И потом Волк уловил — и просто собственному носу не поверил! — запах Большой Бесхвостой Сестры! 

Глава тридцать четвертая

— Ты кто? — спросила Ренн.
— Дарк, — ответил мальчик.
— Что-что?  — Она вырвала у него свою руку и взмахнула ножом.
— Это мое имя. Меня зовут Дарк!
Ренн тряхнула головой:
— Ладно, это не так уж важно. Но ты говоришь, что знаешь Торака, а откуда мне знать, правда ли это?
— Я ведь назвал твое имя, не так ли?
— Ты мог заставить его сказать мое имя.
— У тебя рыжие волосы. А у него на рожок с охрой намотана прядка твоих волос. Вот! Теперь ты мне веришь?
Ренн колебалась:
— Где он?
— Я же тебе сказал!  Он в Горе. Я тоже пытался пройти туда, но они закрыли передо мной вход в пещеру. Хотя туда можно пройти и другим путем… Ну что, ты идешь со мной или нет?
Она все еще держалась настороженно.
И вдруг какая-то белая птица, покружив над ними, села Дарку на плечо.
Ворон! Белый хранитель!
Ренн отшвырнула свои пожитки: бурдюк для воды и спальный мешок — и решительно сказала:
— Пошли!
Мальчишка с белыми волосами снова схватил ее за запястье и не пошел, а побежал, таща ее за собой. А тот белый ворон летел впереди них. Этот Дарк, похоже, обладал зрением летучей мыши, раз способен был так хорошо видеть дорогу в кромешной темноте. Ренн, например, с трудом видела, куда ставит ногу, а он бежал совершенно уверенно.
— Ты не бойся, я не дам тебе упасть, — сказал он, словно услышав ее мысли. И она отчего-то ему поверила.
После очередного крутого подъема по какому-то извилистому лазу лодыжка у Ренн снова сильно разболелась, и она вздохнула с облегчением, когда Дарк остановился у подножия какой-то скалы.
«По крайней мере, — думала Ренн, — это точно скала. Вон над ней облака, которые, правда, скрывают звезды, и небо кажется чернее базальта».
Она успела заметить, что их провожатый, тот белый ворон, полетел прочь — его белое оперение блеснуло и исчезло во тьме.
— Видишь свет? Там, внутри? — тихо спросил Дарк, опускаясь на колени и поджигая кусок свернутой березовой коры. Огонь ненадолго осветил его странное бледное лицо и какую-то изломанную трещину в скале, похожую на пасть со сломанными зубами. — Нам туда, — сказал альбинос, и у Ренн екнуло под ложечкой.
«В эту щель вряд ли даже барсук пролезет, — подумала она. — Значит, снова придется передвигаться ползком, с трудом протискиваясь в узкой норе…»
— Нет. Я не могу, — честно призналась она.
— Ты не застрянешь, не бойся. Я полезу первым, а ты за мной. Лук и топор будешь толкать перед собой, а я потом их перехвачу. Все будет хорошо, вот увидишь.
И Ренн поползла следом за Дарком, все время чувствуя, как сжимаются каменные челюсти, выдавливая воздух из груди. У нее то и дело перехватывало дыхание, но она, извиваясь, продолжала продвигаться вперед и старалась не думать о том, с какой силой давит на них сейчас громада Горы. Но паника все сильнее охватывала ее душу, и наконец ей показалось, что она окончательно застряла. Руки намертво прижаты к груди, с места сдвинуться невозможно. Она уже однажды испытывала нечто подобное — в той норе на Далеком Севере, — только на этот раз ей уж точно не выбраться…
— Все, добрались, — сказал Дарк и, схватив Ренн за капюшон парки, вытащил из туннеля на свободное пространство, полное гулкого эха.
Она стукнулась обо что-то головой и глупо рассмеялась.
— Тише! — зашипел он. — Тут некоторые камни еле держатся, можно запросто обвал вызвать. Кстати, под ноги смотри, чтобы в трещину не угодить.
Было по-прежнему темно и страшно; на шаг вперед, за пределами освещенного маленьким факелом пространства, уже ничего не было видно, и тьма казалась такой плотной, что давила на глазные яблоки.
Ренн вытащила стрелу и с ее помощью обследовала пространство вокруг себя. И почти сразу же наткнулась на какой-то непонятный предмет. На ощупь это было что-то гладкое, похожее на маленький купол. Череп! Ренн так взвизгнула, что мальчишка-альбинос тут же бросился к ней, посветил, и стало ясно, что это всего лишь верхняя часть черепа огромного медведя, словно утонувшего в толстом слое каменных обломков.
— Да, тут полно всяких костей, — сказал Дарк. — Это еще с прежних времен осталось. Когда Гора еще живой была. Она тогда немало разных тварей утопила.
Утопила? Еще немного пройдя вперед, Ренн действительно услышала журчание воды. И ощутила холодное дыхание ветра, доносившееся из каких-то невидимых туннелей. И при слабом свете факела различила какие-то мокрые серые столбы, словно нарочно собравшиеся вместе. Она замечала, что при каждом ее шаге в разные стороны стремительно разбегаются какие-то неясные тени, и старательно отводила глаза, стараясь не встретиться взглядом с представителями Тайного Народа, населяющего Гору Духов.
— Осторожней, тут глубоко, — предупредил ее Дарк.
Ренн перешагнула через какую-то темную трещину и успела услышать далеко внизу шепот воды.
Дарк вдруг так внезапно остановился, что она налетела на него и с тревогой спросила:
— Что там?
— Там больше нет прохода, — упавшим голосом ответил он.
Вход в туннель перекрывал здоровенный валун. На валуне было выбито заполненное гипсом изображение гигантского филина; белая краска неприятно поблескивала в темноте. Филин был изображен как бы со спины и со сложенными крыльями, но голова его была повернута задом наперед, и круглые глаза гневно смотрели на непрошеных гостей. Значение этого было бы ясно любому: Эостра видит все. 
— Она знает, что мы здесь! — прошептала в ужасе Ренн.
— Конечно, знает, — спокойно откликнулся Дарк и сделал шаг в сторону.
Филин тут же словно растаял в темноте. Но Ренн по-прежнему ощущала на себе его злобный взгляд.
— Я думаю, здесь есть и другой проход, — прошептал Дарк и принялся водить по каменной стене своими длинными белыми пальцами, словно читая на ощупь какое-то послание. — Ага! Вот он! Нашел!
Он завел Ренн за какую-то груду камней и первым нырнул в затянутую липкой глиной нору, которая оказалась еще уже, чем первая. Они с трудом протискивались, задевая за стенки боками, но, к великому облегчению Ренн, это продолжалось недолго.
Когда они выбрались из норы, Дарк осмотрелся и озадаченно пробормотал:
— Я ничего такого не помню…
Подняв свой жалкий факел повыше, он осветил желтоватые стены пещеры, в которых зияли три отверстия: входы в туннели. Левый вход показался Ренн самым низким и узким; к тому же он был похож на открытую пасть с каменными зубами; с «зубов» капала вода. У входа в средний туннель виднелся какой-то красноватый выступ, похожий на культю отрубленной конечности. Третий туннель, самый просторный, был как бы надвое перерезан большим острым камнем, похожим на торчащее из пола копье.
— Нам куда? — спросила Ренн.
— Не знаю. Мне отчего-то кажется, что все они ведут не туда. А еще мне кажется…
— Так ты не знаешь, куда идти? — И Ренн, оттолкнув Дарка, бросилась к первому туннелю. Но остановилась и приложила руку к самому краю, стараясь не касаться жутких каменных «зубов».
Камень под ее ладонью странно вибрировал, даже содрогался, а из туннеля до нее долетало нечистое дыхание Мира Мертвых.
Она метнулась к самому широкому туннелю, с острым камнем посредине. И ощутила ту же дрожь каменных недр, то же удушливое жаркое дыхание обители духов.
В отчаянии Ренн вскарабкалась на красноватую «культю» у входа в третий туннель, тут же скала, как живая, присела под нею, и она услышала злобное щелканье зубов: похоже, злые духи уже разинули свои пасти и намерены схватить ее…
Ренн бросилась назад.
— Во всех трех проходах таятся злые духи! — задыхаясь, сообщила она Дарку.
— Именно это я и собирался тебе сказать, — спокойно ответил он.
— Ну и какой же из них нам выбрать?
— Тихо! Не шевелись!
— Что ты?..
— Ш-ш-ш! — И Дарк резко вскинул вверх руку со своим факелом.
В трещине, прямо над ними, «сидел» еще один филин. На этот раз высеченный из камня. Глаза у него были закрыты, но пернатые ушки стояли торчком.
— Ложись и ползи как можно тише, — сказал Дарк.
«Каменный» филин вдруг открыл глаза и свирепо зашипел на Ренн.
Она с криком упала на землю, оттолкнув Дарка. Факел вылетел у него из рук. Но прежде чем вокруг воцарилась кромешная темнота, Ренн успела увидеть, как филин, раскрыв громадные крылья, беззвучно скользнул прочь.
В полной тишине послышался какой-то отдаленный всплеск.
— Это наш факел, — пояснил Дарк.
— А второго у тебя нет?
— Нет.
Ренн, задыхаясь, поднялась на ноги.
— И что же нам теперь делать?
— Не знаю.
Она в ужасе закусила костяшки пальцев. Где-то там, в глубинах этой ужасной Горы, Торак пытается в одиночку противостоять Эостре…
Чья-то холодная рука коснулась ее запястья.
— Это ты? — шепотом спросила она.
— Что? — удивленно спросил Дарк, явно находившийся от нее на расстоянии нескольких шагов.
Чей-то ледяной палец ласково провел по ее щеке.
— Прекрати немедленно! — крикнула Ренн.
— Но я ничего не сделал!
Она крепко зажмурилась, потом резко открыла глаза и увидела… В такой темноте, правда, было невозможно что-то увидеть, но все же она… увидела. 
— Ты тоже ее  видишь? — еле слышно выдохнула она.
— Да, вижу, — шепотом ответил Дарк. — Но я не знаю, кто это.
А Ренн знала. Видение было неясным и расплывалось, точно клок тумана, но при этом от него исходило некое слабое свечение. Так светятся духи мертвых. И страх Ренн куда-то испарился, остались лишь легкая горечь да ощущение утраты.
Теперь она видела более отчетливо: перед ней стояла, слабо светясь, та, против кого она бунтовала всю свою жизнь. И на этот раз — видимо, последний в ее жизни — она жадно смотрела в это древнее лицо, стараясь навсегда запомнить твердый, как кремень, взгляд и рот с провалившимися от старости губами, который никогда не умел улыбаться.
Призрак старой Саеунн, двигаясь совершенно бесшумно, вытянул хрупкую, бесплотную руку и указал ею на туннель с каменным «копьем» посредине.
— Благодарю тебя, — прошептала Ренн. — О, благодарю… И пусть наш хранитель всегда летит рядом с тобою! — И она, приложив обе руки к своему амулету из перьев ворона, низко поклонилась старой колдунье.
А когда выпрямилась, дух Саеунн уже исчез.
Ренн решительно вскинула на плечо лук и колчан со стрелами и сама взяла Дарка за руку.
— Идем, — уверенно сказала она. — Теперь мы знаем дорогу.

Глава тридцать пятая

Торак покатился вниз, и на него обрушился целый водопад камней, а земля стремительно кинулась ему навстречу. Боль одновременно взорвалась и в плече, и в черепе.
Некоторое время он лежал неподвижно. Боль в разбитой скуле была почти невыносимой, но руками-ногами двигать он все-таки мог. И, как ни странно, ухитрился не потерять свой нож.
Осыпь, обрушившаяся на него подобно каменному водопаду, уходила куда-то вверх, во тьму. Нечего было и думать по ней взобраться. Нет, назад ходу нет, это ясно. «Хорошо хоть, Волка здесь нет, — подумал Торак. — Может, он еще все-таки сумеет выбраться отсюда живым».
Ему казалось, что он находится в какой-то огромной темной пещере. Судя по ощущениям, камень здесь некогда тек, точно жидкий мед — капал, собирался в озерца, а потом застыл и снова стал твердым. Каменные потеки, похожие на чьи-то кривые клыки, свисали с потолка пещеры; другие такие же «клыки» торчали из пола, готовые сомкнуться с первыми.
«В точности как пасть хищника, — подумал Торак. — А что старо, как времени поток? Зуб, камни превращающий в песок…  Так я в пасти Горы», — догадался он.
Замерцал огонек костра. Где-то далеко внизу послышался тихий шепот воды. А гораздо ближе, совсем рядом с Тораком, раздалось вдруг ритмичное клацанье костей, и жуткий знакомый голос пропел:

Силой кости,
Силой камня,
Силой взгляда Злого духа
Я, Эостра, призываю
Вас, не знающих покоя!
Я, Эостра, заклинаю
Вас во всем мне подчиняться!

Торак, спотыкаясь, двинулся к свету. Прятаться смысла не имело. Она прекрасно знала, что он тут.
И вскоре он ее увидел.
Видимо, в результате какого-то давнего подземного толчка огромные камни сложились в некое подобие алтаря высотой в два человеческих роста, накрытого сверху черной каменной плитой. На этой плите горел огонь, а за ней виднелась высокая фигура Повелительницы Филинов. По обе стороны от нее два токорота ритмично гремели костями в такт ее монотонному речитативу.
Казалось, ее одеяние из перьев притягивает к себе тьму, зато чудовищная маска филина так и сияла, разрисованная белой краской. В одной руке, бледной и костлявой, как у мертвеца, Эостра держала посох, в набалдашник которого был вделан огненный опал; другая ее рука сжимала копье-трезубец для ловли душ.

Силой кости,
Силой камня,
Силой взгляда
Злого духа…

Торак попытался что-то сказать, но язык не повиновался ему, и во рту вдруг совершенно пересохло.
Та, Что В Маске вскинула руки, и ее крылатая тень целиком накрыла пещеру. Токороты рухнули перед нею ниц; их детские лица светились ужасом и обожанием.
— Ты прекрасно знаешь, что я уже здесь, — с огромным трудом, задыхаясь, вымолвил Торак. — И прекрасно знаешь, что я пришел, чтобы остановить тебя.
Та, Что В Маске, ни на миг не прерывая свое монотонное заклинание, взмахнула копьем, и острие копья указало прямо на Торака. И тут же у подножия каменного алтаря зажглось семь пар глаз. Темные тени, вскочив, метнулись к Тораку.
Он едва успел уйти от собачьих клыков. Быстро сунув нож в ножны, он скинул с ног башмаки и мигом взобрался на ближайшую скалу, похожую на торчащий клык. С трудом удерживаясь на острой вершине — с ладонь шириной, — он подтянул ноги повыше. Псы безумствовали внизу: подскакивали, щелкали зубами, тщетно пытаясь до него добраться. Их горячее дыхание обжигало босые ноги Торака, но огромные клыки хватали пустоту. Выждав несколько мгновений, они снова и снова с рычанием бросались на приступ; лютая ненависть гнала их.
Чуть выше, на расстоянии вытянутой руки, скала, на которой он обрел временное спасение, как-то странно изгибалась, образуя выступ, напоминающий торчащий вбок зуб. На этом выступе, пожалуй, было бы удобней — и выше, и безопасней. Но с другой стороны, туда мог спрыгнуть один из токоротов, взобравшись по стене пещеры. Торак вовремя успел заметить, как сверху к нему метнулась какая-то темная тень. Стремительно выхватив нож, он с силой им замахнулся, и филин, резко развернувшись, вернулся к своей хозяйке.
А Торак прижался спиной к скале, чувствуя, как по телу ручьями стекает пот. От едкого дыма костра кружилась голова. Вглядевшись, Торак увидел, что Пожирательница Душ отставила в сторону копье и зачем-то опутывает огненный опал веревкой. Токороты дружно вздохнули и еще яростней загремели зажатыми в руках сухими костями.
В свете костра веревка, которой Эостра оплетала опал, отливала темным золотом, а волокна ее были заплетены, точно женская коса. Торак просто глаз не мог отвести от этой странной веревки и светящегося камня, чувствуя, как неведомая сила словно втягивает его в глубины магического опала.
Он светился алым, точно смертельная рана. И был полон красоты, и страдания, и безумной страсти. Так же сиял и глаз Великого Зубра в зимнем небе, обжигая болью невероятной силы, им же самим и созданной.
Эостра вдруг смолкла, прервав свое заклинание, и скрежещущим шепотом принялась одно за другим произносить имена Неупокоенных Мертвых.
Потрясение было столь велико, что Торак чуть не лишился чувств. Он наконец понял, что она собирается сделать, но остановить ее не мог. Сейчас он мог лишь с трудом удерживаться на своем насесте — точно голубь, которого вот-вот схватит ястреб.
Он почувствовал, как в ногу ему впивается материнский рожок с охрой. Но рожок был пуст и ничем не мог ему помочь.
И все же…
Ценой своей жизни его матери удалось заключить договор с Великим Духом. И в обмен на ее жизнь Великий Дух сделал Торака особенным, подарив ему блуждающую душу. Этим драгоценным даром он обязан своей покойной матери и ради нее должен — пусть даже в самый последний раз! — своим даром воспользоваться.
Смахнув со лба крупные капли пота, Торак крикнул Пожирательнице Душ:
— Ты думаешь, что заполучила меня? Ты уверена, что я не смогу до тебя добраться? Нет, ты ошибаешься! — От страха голос его звучал особенно громко и пронзительно.
Взобравшись на выступ в виде торчавшего вниз клыка, Торак устроился в развилке, и теперь, хотя ноги у него и болтались в воздухе, собачьей стае было до него никак не добраться. Сняв с себя ремень, он привязал им себя к скале, вытащил из мешочка со снадобьями черный корень, выпрошенный у Саеунн, и быстро сунул его в рот.
Боль тут же острыми когтями впилась в его нутро. Он громко вскрикнул… и услышал собственный голос, ставший теперь совершенно неузнаваемым: это был хриплый, скрежещущий голос Эостры, призывающей Неупокоенные Души!
Ее глазами сквозь щели, прорезанные в маске, Торак видел собственное бесчувственное тело, лишившееся своей блуждающей души и отчего-то казавшееся ему серым. Впрочем, серым казалось ему и пламя на алтаре, и все вокруг — кроме холодной красной сердцевины огненного опала.
В глубинах холодной как лед души Эостры Торак предпринимал отчаянные попытки подчинить себе злую колдунью. Он наделся заставить ее разбить магический камень. Но преодолеть ее сопротивление так и не смог. Души Повелительницы Филинов оказались значительно сильнее, чем у тех существ, в которых он до этого вселялся. А ее могучая воля останавливала любые его попытки; ему казалось, что она и его самого сейчас превратит в камень. В том-то и заключалась великая сила Эостры: она ни от чего не испытывала ни удовольствия, ни боли; в ее душе не было никаких  иных чувств, кроме желания жить вечно. Воспитанные ею токороты были не замученными детьми, в тела которых она вселила злых духов, а ее могущественным оружием, которое она создала только для того, чтобы воплотить в жизнь задуманное. И эти жуткие псы тоже были всего лишь ее оружием; и теми и другими она намеревалась воспользоваться, а потом попросту отшвырнуть в сторону за ненадобностью, точно сломанный кремневый наконечник. И жалкого мальчишку на скале Эостра воспринимала всего лишь как вместилище той силы, которую она страстно желала заполучить; нужно было только уничтожить это вместилище и самой обрести вожделенное могущество. Да, в душе Эостры царило истинное зло , зло в чистом виде, и было оно таким холодным и мертвящим, что душа Торака, казалось, тонула в нем…
Эостра снова умолкла. И токороты перестали греметь костями.
Воцарилась полная тишина. Та, Что В Маске набросила на горевший костер покрывало из шкур, и огонь потух. И в воцарившейся темноте вновь послышался голос колдуньи:

О Тенрис, скользкий, как тюлень… и самый хитрый!
Тебя я призываю!

В пещере вдруг стал слышен плеск морских волн, за алтарем сгустился дым — и в этом дыму возникла человеческая фигура. Глазами Пожирательницы Душ Торак видел некогда красивое, а ныне почти уничтоженное временем лицо мужчины, слышал его голос, плавный и сильный, как вздохи Моря…

Я — Тенрис, и я пришел.

Продолжая монотонно бормотать заклинания, Та, Что В Маске приподняла шкуру над костром, и вверх тут же взвился густой клуб дыма, вспыхнуло яркое пламя. А она снова притушила огонь и выкликнула:

О Тиацци, могучий, как дуб… и самый сильный!
Тебя я призываю!

Зашелестела листва. Из-за алтаря выдвинулась и нависла надо всей пещерой огромная тень.

Я — Тиацци, и я пришел.

А Эостра снова запела. И снова оживила огонь на алтаре, дав ему глотнуть воздуха. И продолжила призывать духов:

О Неф, подобная летучей мыши… Как ты быстра и как загадочна!
Тебя я призываю!

Зашуршали кожистые крылья. За алтарем взвился вихрь каких-то светящихся точек, и в нем возникла фигура хромой Пожирательницы Душ.

Я — Неф, и я к тебе явилась.

Блуждающая душа Торака, скорчившись в мозгу Эостры, была способна лишь наблюдать, как колдунья призывает Неупокоенных Мертвых, обладая теперь полной властью над ними, ибо души их были связаны могуществом огненного опала.
И Торак сумел разглядеть в темной душе Эостры то, в чем она видела свою главную цель, конец своих великих свершений: «В горах и во Льдах, в Лесу и на Озере, на морском берегу и на островах племена в смертельном страхе склоняются перед Эострой, которая отныне правит и живыми, и мертвыми… Перед Эострой, что живет вечно…» 
Да, теперь Эостра стала неуязвимой. И Торак понял, что все его усилия, потраченные за три долгих года, были напрасны.
Пожиратели Душ вернулись.

Глава тридцать шестая

Где-то глубоко внутри Горы Волк услыхал шелест листьев.
Листьев? 
Он резко затормозил. Нет, быть такого не может! Или это очередной обман Тех, Что Скрываются? Они были страшно недовольны тем, что Волк проник на их территорию. Они готовы были возненавидеть любого , кто осмелится проникнуть в их пещеры; они постоянно кружили неподалеку от Волка, рассыпая вокруг него самые разнообразные запахи и звуки, чтобы он не смог понять, откуда они все доносятся.
Волк прибавил ходу, хотя и сам не знал, куда бежит. Он, похоже, целую вечность бежал по этому извилистому Логову и давно потерял след своей Бесхвостой Сестры; сейчас он чуял лишь запах влажных камней и испуганного Волка, то есть свой собственный. Ему очень хотелось пить; и бока у него болели, изодранные когтями тех бесхвостых детенышей со злым духом внутри; и он по-прежнему  понятия не имел, где Большой Брат.
Проход внутри Горы стал значительно шире; здесь отчетливо чувствовалось дыхание земных недр, и этот подземный ветерок шевелил шерсть у Волка на спине. В каком-то углублении он обнаружил немного воды и жадно ее вылакал, не обращая внимания на лежавшие поодаль странные каменные кости. Он уже знал, что эти кости — всего лишь очередной обман; он уже пробовал грызть такие и чуть не сломал себе клык.
Вдруг его ноздрей коснулся знакомый слабый запах, и он, нервно вскинув голову, хорошенько потянул носом, желая убедиться, что ему это не почудилось. Да!  Это действительно был он, Большой Брат!
Его запах просачивался откуда-то сверху, и Волк, встав на задние лапы и опершись передними о скалу, почувствовал дыхание какого-то другого Логова, очень маленького. Но было слишком темно, чтобы он мог что-то разглядеть. Волк подпрыгнул и, цепляясь когтями за поверхность скалы, полез вверх. И вскоре оказался в том маленьком Логове.
Там было так тесно, что Волку пришлось прижать уши и дальше ползти на брюхе, царапая бока о каменные стены. Порой проход становился настолько узким, что почти невозможно было дышать. Наконец Логово выплюнуло его из своей пасти, и он упал, больно ударившись носом о камень.
И сразу же со всех сторон его окружил вихрь самых разнообразных запахов. Вонь злых духов. Противный, отдающий падалью, запах Той, Что С Каменным Лицом. Запахи различных бесхвостых, которых Волк знал когда-то давно. И самое главное — запах Бесхвостого Брата! 
Волк прямо-таки полетел сквозь тьму. Туннель снова стал узким и извилистым, как кишка. И на том его конце Волк уже слышал знакомое рычание стаи псов. Этому рычанию вторило гулкое эхо, и Волк догадывался, что приближается к какому-то очень большому Логову.
Он услышал знакомый писк летучих мышей и шорох крыльев филина. И побежал еще быстрее.
Злые духи! Но ведь именно для охоты на злых духов он, Волк, и предназначен!

* * *

Выход из туннеля был уже совсем близко, и Ренн ускорила шаг.
— Не спеши! — предупредил ее Дарк.
Она не послушалась. Здесь уже хорошо было слышно бряцанье костей и надтреснутый голос Пожирательницы Душ, монотонно поющей свое смертоносное заклинание:

Силой кости,
Силой камня,
Силой взгляда
Злого духа
Я, Эостра, призываю
Вас, не знающих покоя!
Я, Эостра, заклинаю
Вас во всем мне подчиняться!

Ренн тщетно пыталась припомнить то разъединяющее заклятие, которое знала когда-то. Она надеялась, что ей удастся хотя бы отчасти разрушить воздействие магических чар, но стальная, леденящая воля Эостры оказалась сильнее. Она словно заморозила все мысли Ренн. Никто не может помешать Той, Что В Маске. 
Ренн так резко остановилась у самого выхода из туннеля, что Дарк невольно налетел на нее.
Выход находился на головокружительной высоте, под самым сводом пещеры. И никакой возможности спуститься по этой отвесной стене не было.
Прикусив губу, чтобы не заплакать от огорчения, Ренн осторожно, на коленях подползла к самому краю. Выход — или вход? — в туннель был похож на пасть, полную острых каменных зубов. Прячась за этими «зубами», Ренн заглянула вниз и увидела, что через всю пещеру зигзагом проходит глубокая трещина, похожая на черную молнию. На ближнем конце пещеры высился каменный алтарь; на нем горел огонь, окутывая алтарь густым дымом. Дальше, у подножия какого-то странного каменного столба, вершина которого терялась в дыму, шевелились какие-то темные тени. От них исходила волна такой лютой ненависти, что Ренн сразу догадалась: это боевые псы Эостры. Но Торака нигде видно не было.

…Я, Эостра, призываю
Вас, не знающих покоя!..

Ренн подтащила к себе лук и топор. Оружие было в порядке, но стрелы, к сожалению, почти все оказались поломанными. Только три стрелы остались целыми, выдержав путешествие по узким норам в теле Горы.

…Я, Эостра, заклинаю
Вас во всем мне подчиняться!

Дым над костром немного рассеялся, и Ренн мельком увидела Ту, Что В Маске. Мертвенно-бледная, даже синеватая, рука колдуньи сжимала посох с укрепленным в набалдашнике огненным опалом. Ренн заметила, что алый, как кровь, свет волшебного камня просачивается сквозь густую сеть, сплетенную из каких-то странных шнурков. Ренн схватила стрелу, прицелилась, но Эостра, точно почуяв угрозу, вновь исчезла в клубах дыма.
— Ты чувствуешь их присутствие? — шепотом спросил Дарк, опускаясь рядом с Ренн на колени.
— Кого — их?
— Вон тех, в дыму, у подножия алтаря. Они ужасны!
— Но я ничего не могу толком разглядеть…
— И я не могу. Но я хорошо их чувствую!
Впрочем, Ренн тоже их чувствовала. В Шепчущей пещере, безусловно, находились не только Эостра и ее подручные. Там было еще много… других существ .
— Это все дым, — еле слышно выдохнула она. — Это колдовской дым, он — часть ее чар. Не смотри туда.
Но Дарк уже не мог отвести от Эостры глаз. Да и Ренн тоже не могла.
Монотонное пение Пожирательницы Душ на мгновение смолкло. И черная тьма окутала пещеру. А колдунья в звенящей тишине воскликнула:

Соблазнительница Сешру! Ты любой змеи ловчее…
И тебя я призываю!

У Ренн по всему телу поползли мурашки.
А пещера наполнилась негромким, но отчетливо слышным в каждом углу шипением.
«Нет, этого не может быть! — уговаривала себя Ренн. — Не может быть!»
Но продолжала смотреть. И увидела, как в завитках дыма возникает знакомая гибкая фигура…
«Нет! Сешру мертва. Твоя мать мертва, Ренн! Ведь ты сама нанесла на ее тело Метки Смерти. Ты собственными глазами видела, как ее тело предали вечному покою…»
Но уговаривать себя было бесполезно.
А Эостра тем временем снова запела, и Ренн показалось, что на этот раз ее монотонное пение продолжается бесконечно долго. Потом колдунья снова умолкла, снова загасила пламя костра и в наступившей темноте выкликнула:

… Наррандер… Тебя я призываю!

И из дальнего конца пещеры отозвался громкий мужской голос:
— Я — Наррандер! И я иду к тебе!
Ренн затаила дыхание: она узнала этот голос!
— Но твои чары с изъяном, — прогремел тот же голос, — ибо ты используешь волосы живого человека.
Эостра молчала.
— Кто это?  — шепотом спросил Дарк.
Но Ренн ему не ответила. Прошлое неумолимо, точно паковый лед, надвигалось на нее. Она не сводила глаз с мужской фигуры, постепенно выступавшей из темноты.
Филин Эостры вдруг сорвался с места и ринулся на пришельца. Тот отмахнулся от хищника топором. Походка у него, впрочем, была несколько неуверенной. Драные шкуры, прикрывавшие тело, хлопали по тощим ногам. И Ренн прекрасно знала: будь она поближе к нему, то, конечно же, увидела бы и его отвратительную, грязную и спутанную бороду, и струйку слюны, стекающую изо рта… Она бы увидела все его мерзкое одноглазое лицо, загрубевшее, как древесная кора…
Седьмой Пожиратель Душ! А ведь Ходец именно на это намекал им еще во время их первой встречи! Говорил, что и сам был очень мудрым, пока кремень его не ударил… 
— Наррандер умер, — проскрипела скрытая клубами дыма Эостра. — Он погиб во время великого пожара.
— Погиб другой! — проревел Ходец. — Который должен был остаться в живых!  И Ходец сейчас со всем этим покончит!
— Никто не может помешать Той, Что В Маске.
Ходец взревел и бросился к каменному алтарю, но добраться до него не сумел и резко затормозил на самом краю той жуткой трещины в полу, которая, как теперь понимала Ренн, очень широка и глубока. Перепрыгнуть через нее Ходец не мог.
— Он должен был остаться в живых!  — взвыл Ходец, и в голосе его была такая боль, что вся пещера, казалось, наполнилась ею.
И тут Ренн заметила на выступе, прямо над головой у Ходеца, маленькие сгорбленные фигурки токоротов. В полном отчаянии она прицелилась; Дарк тоже вложил камень в пращу, но оба почти сразу опустили оружие: увы, токороты были слишком далеко от них.
— Осторожней! Они у тебя над головой! — в один голос крикнули Ренн и Дарк.
Ходец глянул вверх, и тут в него полетел первый камень. Он упал на колени. Второй камень заставил его распластаться на земле у самого края трещины. Топор, вылетев у него из рук, исчез в пропасти, и через некоторое время снизу донесся негромкий всплеск воды. Теперь Ходец лежал ничком и не двигался, и Ренн казалось, что никогда еще она не ненавидела Эостру так сильно, как в эти мгновения.
— Я вижу Торака! — прошипел Дарк и, дернув Ренн за руку, потянул ее куда-то в сторону. И она наконец тоже его увидела.
Торак находился высоко над полом, примерно на середине того высоченного каменного столба, под которым ярилась стая псов. Он был привязан за талию к каменному выступу; голова его безжизненно склонилась на грудь. И он был совершенно недвижим.
— Торак! — пронзительно вскрикнула Ренн.
Ответа не последовало.
«Он либо оглушен, либо странствует вместе со своей блуждающей душой», — решила Ренн. Думать, что он может быть мертв, она попросту не желала. Стиснув зубы, она приготовилась стрелять. Сколько там собак? Шесть? Семь? И у нее всего три стрелы…
Здоровенный пестрый пес подпрыгнул, пытаясь схватить Торака за босую ногу. В воздухе пропела стрела, и пес упал, захлебываясь воем: стрела пронзила ему горло.
Дарк раскрутил свою пращу, и еще один пес рухнул замертво. Потом Дарк прикончил еще одного, размозжив ему череп. Ренн тоже не отставала, ловко попав очередному псу прямо в грудь, отчего тот зашатался и рухнул прямо в пропасть. Его дикий вой затих где-то далеко внизу.
Вдруг два пса, словно почуяв добычу, метнулись через всю пещеру и исчезли в одном из туннелей. У скалы, где находился привязанный Торак, остался только один пес, зато там появился токорот. Когда токорот, зажав в зубах нож, начал карабкаться вверх, Ренн вложила в лук последнюю стрелу и тщательно прицелилась. Но руки все равно предательски дрожали. Она понимала, что хочет уничтожить злого духа, но этот злой дух пребывал в теле живого ребенка. 
В воздухе просвистел пущенный из пращи камень, и токорот с пронзительным воплем упал вниз, сжимая руками перебитую голень. А Дарк снова с мрачным видом вложил камень в пращу, но метнуть его не успел: токорот поспешно уполз куда-то в темноту.
Вглядываясь в окутанное магическим дымом пространство пещеры, Ренн искала новую мишень, но этот дым был слишком густым; казалось, его щупальца проникают ей в душу, опутывают ее мысли, а Та, Что В Маске злорадно усмехается, видя это, и крепко сжимает в пальцах огненный опал. Никто не может помешать Эостре. 
Ренн опустила лук. Нет, с помощью лука и стрел ей над Эострой победу не одержать.
И ее вдруг охватила твердая решимость, словно переданная ей покойной Саеунн — ведь у старой колдуньи тоже была железная, не допускавшая компромиссов воля.
«Ты, в конце концов, тоже колдунья! — сказала себе Ренн. — Вспомни об этом и действуй!»
«Твои чары с изъяном,  — сказал Ходец, — ибо ты используешь волосы живого человека». 
Ренн замерла, пристально вглядываясь в ту сетку, которой был оплетен огненный опал. Похоже, сеть сплетена из множества разноцветных прядей. Ренн разглядела разные оттенки — черные, рыжие, золотистые…
Волосы!  Эостра поймала души своих единомышленников в силки из их же собственных волос! Она вплела их волосы в ту сеть, которая теперь удерживала огненный опал! И эти веревки из волос заставляют мертвых Пожирателей Душ покоряться ей. Точно так же — завладев волосами Торака — она намерена и его подчинить себе, лишить его силы…
— Торак! — что было сил заорала Ренн. — Перережь эти веревки! 

* * *

Пойманный в ловушку хитростью и мощной волей Эостры, Торак тщетно пытался освободиться, и силы уже начинали изменять ему.
Откуда-то издали донесся голос Ренн. Она что-то кричала ему. Да нет, этого просто быть не может! Никакой Ренн здесь, конечно же, нет!
Но кто-то же все-таки кричал? И эти крики явно отвлекли внимание Эостры. Почувствовав, что хватка колдуньи чуть ослабела, Торак не преминул воспользоваться этой возможностью…
И сразу же открыл глаза. И понял, что снова находится в собственном теле. И услышал, как кто-то громко кричит.
— Перережь веревки, Торак! Те, которыми огненный опал оплетен! Перережь их, и заклятие сразу будет нарушено, и все они снова навсегда уйдут в Страну Мертвых!
Но это же действительно  Ренн! Ее Торак, правда, пока не видел, но успел заметить, что одна из ее стрел пронзила горло пестрому вожаку собачьей стаи.
Веревки, огненный опал… Он вдруг почувствовал небывалый прилив сил. И понял, что ему нужно делать.
Он мгновенно отвязал себя от скалы и скользнул вниз. Но тут на него из темноты бросился последний из псов Эостры. Одним движением ножа Торак вспорол псу брюхо и отшвырнул его в сторону. Затем на всякий случай нанес еще несколько предваряющих ударов в темноту и, держа нож наготове, двинулся дальше. Ни токоротов, ни собак он поблизости от себя больше не видел, хотя откуда-то доносилось их яростное рычание — там, похоже, шла жестокая схватка. Свободной рукой Торак подхватил с земли камень и, слегка пошатываясь, приблизился к каменному алтарю. Ренн права: еще не все кончено . Страшное заклятие еще можно разрушить, еще можно навсегда уничтожить Пожирателей Душ… Но почему Эостра так спокойна? Почему она продолжает петь?
А Повелительница Филинов в очередной раз притушила огонь на алтаре и, окутанная клубами дыма, расправив крылья, призвала последнего из Неупокоенных:

О мудрый, как волк, властный, как…

Нет! Тораку хотелось закричать, но язык словно прилип к небу. Беспомощный, он слушал, как Пожирательница Душ выкликает любимое имя, которого сам он не осмеливался произнести вслух вот уже три года.
На мгновение в пещере воцарилась полная тишина.
И в этой тишине прозвучало гулкое эхо воя множества невидимых волков. А за алтарем в завитках волшебного дыма возник чей-то знакомый силуэт.
Нож со звоном выпал у Торака из рук. Неужели это Отец?

Глава тридцать седьмая

В густом дыму очертания человеческой фигуры были видны неясно, точно проблеск лунного света в облачную ночь, но Торак был уверен: да, это он, его Отец. Некоторое время он молча смотрел на него, потом прошептал:
— Отец… это я, Торак…
Мертвые белые глаза, не узнавая, уставились на него. Значит, теперь Эостре принадлежал даже дух его Отца?
Где-то вдали снова послышался голос Ренн:
— Перережь веревку! Отошли их отсюда навсегда!
Отослать Отца? Отсюда? Навсегда?
Он не мог этого сделать. Ему снова было двенадцать лет: растерянный, до смерти перепуганный, он смотрел, как его Отец истекает кровью.
«Отец, не умирай! Прошу тебя,  не умирай!»
Слезы текли у Торака по щекам, когда он, спотыкаясь, подошел к алтарю почти вплотную.
— Перережь веревку! — снова крикнула Ренн.
— Я не могу, — прошептал Торак. — Отец… Я не могу снова потерять тебя!
И стал перебираться через алтарь.
Он слышал бряцанье костей, пение Пожирательницы Душ, а потом вдруг почувствовал острую боль в затылке. Он еще успел заметить, как филин Эостры летит прочь, сжимая в когтях прядь его волос.
«Ну и ладно. Неважно. Теперь все неважно. Нужно только добраться до Отца…»
По ту сторону алтаря Торака окутали клубы горького дыма. А за спиной у него Та, Что В Маске, которую со всех сторон обступили тени Неупокоенных, вновь принялась нараспев произносить свои заклинания. Торак умоляющим жестом протянул к Отцу руки, но тот продолжал стоять совершенно неподвижно, то и дело скрываясь в дыму.
На один краткий миг Торак представил себе, какой могла бы быть их жизнь, если бы Отец не умер, если бы они по-прежнему были вместе, если бы этого огненного опала вообще не существовало. И горькая боль невосполнимой утраты ножом пронзила сердце.
Нет. Огненный опал существует.  Вон он — точно открытая рана алеет на посохе Эостры!
Торак дико вскрикнул и рванул посох у колдуньи из рук. Костер был совсем рядом. Туда его, туда….
Но хватка у Эостры была каменная, и вырвать у нее посох Торак не сумел. Она уже занесла для удара свое копье-трезубец, но Торак с силой ударил по нему зажатым в руке камнем, и копье со звоном покатилось по полу. В то же мгновение один из токоротов вонзил ему в запястье свои отвратительные желтые клыки. Но не заметил браслета-оберега, подаренного Ренн. Зубы его лязгнули по каменному браслету и соскользнули, не причинив Тораку вреда. А Торак быстро подхватил с земли еще один камень и с такой силой обрушил его на голову токорота, что череп его треснул, как яичная скорлупа. При этом посоха Эостры Торак так и не выпустил и продолжал упорно тянуть его к себе. Глаза колдуньи свирепо блестели в прорезях маски. Собрав все силы, Торак выдернул посох у нее из рук и тут же сунул его верхний конец в огонь. Сетка, сплетенная из человеческих волос, сразу же вспыхнула. Задыхаясь от омерзительной вони паленых волос, Торак нащупал под ногами еще один камень, хорошенько замахнулся, ударил, и огненный опал разлетелся на множество кровавых осколков.
С пронзительным визгом Эостра сунула обе руки в костер и стала собирать эти осколки, пытаясь спасти их от огня. Тем временем остатки волосяной сетки почернели, превратились в прах, и души Неупокоенных Мертвых одна за другой начали исчезать.
Полными слез глазами Торак смотрел, как бледнеет и тает лицо Отца.
Но в самый последний миг его лицо вдруг изменилось и стало почти таким же, каким было при жизни. В глазах Отца вспыхнула радость: он увидел своего сына, он узнал его!
— Торак…  — прошептал Отец тихо-тихо, точно выдохнул.
И исчез.
А Торак так и остался стоять перед алтарем. Его била крупная дрожь. Какая-то часть его разума еще была связана с реальностью, и он понимал, что осколки огненного опала по-прежнему в руках у Эостры, что нужно действовать, но действовать он был не в силах. Он стоял неподвижно, вслушиваясь в то, что нараспев повторяла колдунья:

Я, Эостра, призываю тебя, Торак!
Я, Эостра, заклинаю тебя,
Человек с блуждающей душой:
Повинуйся мне во всем!..

А где-то далеко пронзительно кричала Ренн, пытаясь предупредить его:
— Торак! Оглянись! Сзади опасность! 

Глава тридцать восьмая

— Сзади опасность! — изо всех сил кричала Ренн.
Она и выстрелить была готова, но проклятый токорот все время прятался в тени, перебегая с места на место и приволакивая сломанную ногу.
А Торак, похоже, окончательно пришел в себя. Он увидел токорота, осторожно вползавшего на алтарь, и Эостру, по-прежнему размахивавшую осколками огненного опала, зажатыми в кулаке. Колдунья подняла свободную руку, и филин моментально подлетел к ней, неся в когтях прядь его, Торака, волос.
И в тот же миг токорот прыгнул на него. Торак схватил его за плечи и перебросил через себя, но мерзкая тварь как ни в чем не бывало тут же снова ринулась в атаку. Они двигались так стремительно, и тела их так тесно переплелись, что Ренн никак не могла как следует прицелиться. Рядом с ней Дарк тоже бездействовал, сжимая в руке пращу. Наконец Тораку удалось отодрать от себя токорота. Он приподнял его и с силой ударил о край алтаря. Раздался противный хруст — похоже, у токорота был сломан позвоночник. Торак отбросил его мертвое тело и стремительно обернулся, ибо из темного туннеля вылетели еще две черные тени.
Ренн и Дарк выстрелили одновременно. И попали в одного и того же пса. Рухнув на самом краю трещины, пес отчаянно скреб когтями, но удержаться не сумел и с воем полетел вниз. Торак обернулся; казалось, он впервые видит эту бездонную пропасть. Но тут на него прыгнул второй пес.
Стрел у Ренн больше не осталось, и она, нагнувшись, лихорадочно искала подходящий камень.
— Камней тоже больше не осталось, — задыхаясь, сообщил Дарк, схватил ее топор и, размахнувшись изо всех сил, метнул его в Эостру. Но топор, немного не долетев, упал возле каменного алтаря.
А Торак, упав на колени и обеими руками вцепившись в загривок огромного пса, пытался отдалить от своего лица его страшную зубастую пасть.
Ренн, сознавая свою полную беспомощность, била кулаками по неподатливым камням.
И вдруг увидела, как через всю пещеру пролетела огромная серебристая стрела — Волк! Значит, он все-таки сумел пробраться в чрево Горы на помощь своему названому брату! Бока у Волка были в крови, но белые клыки так и сверкали, а глаза горели таким свирепым огнем, что Ренн была потрясена: она никогда не подозревала, что в душе Волка может пробудиться столько злобы. Он с лету обрушился на пса и, вонзив зубы ему в глотку, оторвал от Торака. Рычащий комок из серой и черной шерсти некоторое время катался по камням, потом затих, и из него выбрался Волк и некоторое время постоял неподвижно, широко расставив лапы и тяжело дыша; вся морда у него была перепачкана кровью. Пес так и остался лежать: Волк вспорол ему брюхо, выпустив наружу кишки.
Филин, сорвавшись со скалы, ринулся на Волка, рассчитывая отвлечь его, увести от Торака. Он крутился у самого края пропасти, летая совсем низко. Слишком низко.  На мгновение филин и Волк скрылись в тени, а потом Ренн увидела, как Волк, подпрыгнув, схватил филина за крыло, швырнул на землю и разорвал на куски.
А Торак уже едва стоял на ногах, опираясь о край алтаря. Эостра же, победоносно размахивая прядью его волос, продолжала пронзительно выкрикивать:
— Я, Эостра, призываю тебя, человек с блуждающей душой! Я, Эостра, буду жить вечно! 
Потом она сунула волосы Торака в ротовую прорезь маски и, как бы поглотив их, взмахнула своим трезубцем, целясь Тораку в грудь.
Он с трудом увернулся от смертельного удара, и они начали кружить у алтаря: Эостра все пыталась пронзить Торака копьем, а он, шатаясь, уходил от нее.
У дальнего края пещеры шевельнулась какая-то тень.
У Ренн перехватило дыхание, когда она, не веря собственным глазам, увидела, что это Ходец.
Он был жив, но, видимо, пока не в силах подняться. Стоя на четвереньках и тряся головой, он хрипло прокаркал:
— Тайный Народ!
Торак и Эостра, не слыша его, продолжали кружить у алтаря.
— Тайный Народ Горы! Я, Ходец, призываю вас! — уже громче крикнул Ходец. — И прошу: освободите наш мир от этой гнойной язвы!
Сперва Ренн ничего не почувствовала.
Затем по камням, которых она касалась ладонями, словно прошла легкая дрожь.
А голос Ходеца все набирал силу; воздев узловатые руки, он выкрикивал:
— Я, Ходец, призываю вас! Пусть челюсти Горы навсегда сомкнутся! Пусть уничтожат эту тварь!
Каменные зубы у входа в пещеру вздрогнули, зашатались, и Ренн увидела, как один из огромных уступчатых столбов с оглушительным грохотом развалился на куски.
— Навсегда избавьте нас от проклятой Пожирательницы Душ! — кричал Ходец.
Здоровенная каменная сосулька, свисавшая с потолка пещеры, рухнула на алтарь, расколов его надвое. Эостра, по-прежнему сжимавшая в руках осколки огненного опала, шарахнулась в сторону и оказалась на самом краю бездонной пропасти. Потом покачнулась, потеряла равновесие и с ужасным, нечеловеческим воплем упала вниз.
Но, уже падая, она успела-таки своим трезубцем пронзить край одежды Торака.
И Ренн с ужасом увидела, что колдунья тянет его за собой в пропасть. Торак пытался сопротивляться, но Эостра оказалась слишком тяжелой, а ножа, чтобы разрезать одежду, у него при себе не было.
— Торак!  — пронзительно вскрикнула Ренн.
Торак упал на колени.
Пожирательница Душ снова тянула его за собой — навстречу смерти.

Глава тридцать девятая

Он находился где-то глубоко в недрах земли. Вокруг было темно и холодно. В ушах стоял оглушительный рев. Пахло гниением, и этот запах застревал в ноздрях. Может, он уже умер?
Потом его куда-то понесли. Должно быть, туда, где лежат кости всех мертвых.
Ну да, вот его положили и стали водить у него над лицом руками, еле слышно напевая какую-то погребальную песнь. А потом ушли и оставили его в одиночестве.
Над ним кружили звезды. Взошла луна, потом зашла, и снова взошла, и снова… Перед ним проплывало все, что уже было, есть и будет. Вот он, младенец, лежит в волчьем Логове и сосет свою мать-волчицу. Вот убегает от той поляны, где лежит умирающий Отец. Вот падает в бездонную пропасть в страшной пещере на Горе Духов.
И снова над ним светили звезды. И маленькие, больше похожие на тени люди склонялись к самому его лицу. Он видел их странные, серые, заостренные лица и ясные, как лунный свет, глаза.
«Где Ренн? — хотелось ему спросить. — И где Волк?»
Ясные глаза таинственных незнакомцев мигнули и исчезли. А он снова остался в одиночестве.
И звезды по-прежнему кружили над ним. «Что холодней всего? Не тронь, не тронь! Таящийся во тьме снегов огонь…»  Последняя вспышка света, которую видит человек перед смертью.
Боли он не испытывал — только огромную, бескрайнюю пустоту. И ему очень не хотелось умирать в одиночестве.
Но он так устал…
Он встал и, опустив голову, осмотрел собственное тело. Уходить отсюда не хотелось, но он понимал, что должен идти. А он так устал! Вздохнув, он неуверенно повернулся и стал карабкаться вверх, к звездам.

* * *

Ренн никогда еще не видела, чтобы Самое Первое Дерево сияло так ярко. Все небо, казалось, так и сверкало россыпью этих мерцающих зеленоватых огней, приветствуя душу Торака.
Беловолосый Дарк, отодвинув занавес, закрывавший вход в его пещеру, подвел ее к огню, заставил присесть и накинул ей на плечи теплое одеяло из шерсти мускусного быка. Потом сунул ей в руки кружку с каким-то горячим напитком. Но Ренн так сильно трясло, что почти все содержимое кружки она расплескала. Торак и Волк пропали, погибли… Бросили ее одну — здесь, в этой пустоте…
Она тупо смотрела на белые изображения разных существ. Эти существа смотрели на нее с каждой стены.
Все это как-то нереально. И эта пещера, и их безумный бег по подземным туннелям, где вокруг падали камни, а Дарк тащил ее за собой чуть ли не волоком и спас. Но зачем? Торак мертв. Его больше нет в этой жизни.
Напротив Ренн, по ту сторону костра, проснулись вороны — белый и черный. И раздраженно захлопали крыльями.
— Это их духи разбудили, — пояснил Дарк, грея над огнем руки. — Правда, большая часть духов вернулась туда, где живут их племена, но всегда ведь остаются такие, которым некуда идти.
Он продолжал еще что-то рассказывать о духе своей покойной сестры, которого больше тут нет, а значит, она, возможно, все-таки обрела вечный покой, но Ренн давно уже его не слушала.
Ночь Душ. Она представляла себе, как горные племена пируют сейчас вместе со своими мертвыми; как ее родное племя, племя Ворона, где-то далеко в Лесу тоже празднует свое воссоединение с духами давно ушедших людей. Возможно, они уже успели почувствовать, что исходившая от Эостры угроза исчезла.
— Ренн, — оклик Дарка вернул ее к действительности, — знаешь, Торак успел заранее нанести Метки Смерти. Теперь, по крайней мере, души его не разбредутся в разные стороны.
«Но кто придет за его душами? Кто отведет их к Самому Первому Дереву? — как-то равнодушно думала Ренн. — Ведь настоящего хранителя у Торака так и нет».

* * *

Волк видел, как последние из тех, Что Не Дышат, исчезают в темном ущелье.
Он шел за ними до самого выхода из Горы, надеясь, что они приведут его к Большому Брату. Но этого так и не случилось. И теперь вокруг Волка была лишь воющая на разные голоса Тьма, и холодный ветер злобно вцеплялся ему в шерсть своими когтями, унося прочь любые запахи.
Волку было страшно. Все случилось совсем не так, как в прошлые разы, когда они с Большим Братом были вынуждены расстаться — по разным причинам. И теперь Волку казалось, что между ними с шумом несется мощный бурный поток, и через такую Быструю Воду никто перебраться не сможет.
Поскуливая, Волк пробежался по Белому Мягкому Холоду и вернулся назад.
И вдруг за воем ветра и шумом Быстрой Воды он уловил свист — такой тонкий, что это было все равно что услышать свет. Он сразу узнал, чей это голос — той оленьей косточки, которую Большой Бесхвостый Брат всегда носил на боку. Внутри этой косточки была красная сухая земля, которой Большой Брат иногда пачкал Волку шкуру. Еще давно, в Лесу, Волк как-то раз слышал пение этой косточки.
Он обрадовался и, не задумываясь, ринулся на зов. Вниз по склону, мимо тех мест, где они сражались с собаками, и дальше к Быстрой Воде, которая, вырвавшись из недр Горы на простор, вся в пене мчалась дальше, на равнину.
Большой Бесхвостый Брат лежал там, возле Быстрой Воды.
Волк тронул лапой его грудь и лизнул в нос: «Просыпайся!» 
Но Большой Брат даже не пошевелился.
Волк встревожился и рявкнул ему в самое ухо. Ничего. Он снова поскреб Бесхвостого лапой, обнюхал и вылизал его холодное лицо. Но Торак не отвечал.
И снова весь мир вокруг Волка разом померк. Нет! Нет! Большой Брат не мог стать Недышащим! 
Однако голос того рожка, вырезанного из кости оленя, все еще продолжал звучать!
И этот голос вызывал в душе Волка странную, но вполне ясную уверенность в том, что ему теперь нужно сделать. Такое, впрочем, с ним случалось и раньше.
И, точно зная теперь свою новую цель, он бросился искать ее запах. И вскоре отыскал его — слабый, но такой знакомый запах… Большого Брата! Огромными прыжками Волк ринулся на поиски.
Ему пришлось совсем немного подняться по склону Горы, когда он его увидел. Это было Ходячее Дыхание Большого Брата, очень похожее на него самого, только несколько более расплывчатое, словно вот-вот растает.
Волк чувствовал, что оно будто чем-то смущено. Во всяком случае, вид у него был потерянный. Чтобы не пугать его, Волк замедлил бег и перешел на рысцу; он даже хвостом этому Ходячему Дыханию повилял. А оно, увидев Волка, замерло на месте, покачиваясь и моргая своими странными глазами. Волк ласково прижался к его ногам и, легко, очень нежно подталкивая его носом, повел к Быстрой Воде, на берегу которой лежал Торак. Там он еще раз, уже посильнее, подтолкнул Ходячее Дыхание, и оно нырнуло обратно — в свое прежнее Логово.
Большой Бесхвостый судорожно вздохнул, дернулся — и задышал глубоко и спокойно.
Волк старательно вылизал ему лицо, пытаясь хоть немного его согреть, а потом на всякий случай улегся на него сверху, чтобы Ходячее Дыхание уж точно не покинуло его тело.

* * *

Дарк сказал, что сходит и заберет оружие Ренн, которое она бросила на Горе, но потом предложил и ей пойти с ним вместе и посмотреть на восход солнца. Он считал, что иногда в трудных случаях это помогает приободриться; ему, например, часто помогало.
Ночью выпал снег. Жуткий холод, насланный проклятой Эострой, сменился наконец довольно мягкой погодой. Вороны играли в догонялки на фоне сияющих небес, а свежий снег в лучах встающего солнца отливал золотом.
Но насчет Ренн Дарк ошибся: ей это зрелище ничуть не помогло. Впервые она встречала восход солнца без Торака.
Плетясь следом за Дарком по заснеженному склону, она думала о том, что теперь ей предстоит долгое и одинокое путешествие в Лес. А потом еще и рассказывать всем придется о том, что случилось в горной пещере. Теперь, когда Саеунн умерла, люди Ворона захотят, чтобы колдуньей племени стала Ренн. А она совсем этого не хотела, и грядущая жизнь представлялась ей долгой, безрадостной, полной мучительного, тоскливого одиночества. Ей даже подумать об этом было страшно.
Они подошли к вырытой Тораком снежной норе, и Дарк нырнул туда, чтобы собрать пожитки Ренн, а она осталась снаружи.
— Тут что-то странное… — с озадаченным видом сказал он, вновь появляясь перед нею.
Ренн даже не обернулась. Но Дарк, всегда такой скромный и застенчивый, на этот раз проявил неожиданную настойчивость; пришлось ей все-таки пойти и посмотреть, что он там нашел.
И она увидела на снегу крупные, отчетливые отпечатки ног.
«Значит, — подумала Ренн, — Ходец все-таки нашел выход из пещеры. Это хорошо».
Но никакой особой радости не ощутила.
Белый ворон, оглушительно каркнув, вдруг снялся с места и, быстро махая крыльями, полетел куда-то на запад.
Дарк тут же бросился за ним следом. А Ренн так и осталась стоять, где стояла.
Белые крылья Арк блеснули на солнце, когда она, совершив круг, спустилась к горной речке, которая, что-то бормоча, выбегала из небольшой пещерки на каменистом склоне. Арк, усевшись на какой-то засыпанный снегом холмик, встопорщила перья и громко каркнула; из разинутого клюва вылетело облачко морозного дыхания.
— Ренн, иди-ка сюда! — крикнул Дарк.
Ренн вздрогнула и, словно очнувшись от забытья, потерла виски. Ну что еще?
Белый ворон резко взлетел, потому что заснеженный холмик под ним вдруг зашевелился, и оттуда вскочил Волк; отряхнувшись, он бросился к Ренн.
— Волк!  — У Ренн даже голос сорвался. Она, не раздумывая, скатилась по склону, а Волк прыгнул на нее и уронил в снег, покрывая ее лицо влажными волчьими поцелуями. Ренн обхватила его руками, прижимая к себе, но он вывернулся и прыжками понесся назад, к Дарку.
Странно, но белый ворон все каркал и каркал; мало того, к нему присоединились Рип и Рек, да и Волк, виляя хвостом, радостно носился вокруг того снежного холмика.
— Ренн! Это же Торак! Он жив!  — кричал Дарк.

Глава сороковая

Волчонок проснулся, как от толчка. Выли волки!
Нет, не волки… Это просто вороны его дразнят, подражая волкам. Они часто так делают. И всегда очень веселятся, когда он начинает искать свою стаю, услышав их крики.
Волчонок снова улегся и сердито накрыл нос хвостом.
Но заснуть больше не смог. Слишком уж сильно ему хотелось есть.
Он выполз из-под скалы и понюхал воздух.
Уже пришел Свет, но никаких воронов поблизости не было; значит, не было и никакой надежды на кусок мяса. Но стало теплее, и Белый Мягкий Холод стал глубже. Холм, на котором стоял волчонок, завершался крутым обрывом, после которого вновь начинался подъем — склон самой Горы. Но даже эта страшная Гора сейчас выглядела как-то добрее. Один раз волчонок уже пытался на нее взобраться, но вороны отогнали его назад. Он тогда очень разозлился. А потом услышал на Горе громкий лай собак, и эти ужасные псы лаяли так злобно, словно питаются исключительно маленькими волчатами. Так что больше он туда ходить не решался.
Щуря глаза из-за ослепительного сияния, волчонок пробежался по Мягкому Холоду и провалился по брюхо. Вот это ловушка! Волчонок с тревогой огляделся: вдруг снова прилетит тот ужасный филин? Но филин не прилетел, и волчонок подумал, что, может, это тот большой бесхвостый его прогнал.
Большой бесхвостый приходил к нему во Тьме. Волчонок, пытаясь охотиться на леммингов, провалился в какую-то дыру, но выбраться не сумел и долго выл. А потом в эту темную дыру заглянул бесхвостый, от которого исходил сильный ободряющий запах. Волчонок даже хвостом ему повилял. Бесхвостый вытащил волчонка, дал ему кусочек прекрасного скользкого мяса и побрел дальше, шаркая ногами.
На холме вдруг стало очень тихо. Даже ветер улегся. И это затишье казалось волчонку пугающим.
Волчонок пролаял: «Я здесь!» 
Но никто ему не ответил. И он снова начал тихонько скулить. Он так сильно тосковал по своей стае, что было даже больно где-то внутри.
Вдруг вдали послышалось низкое, гулкое карканье воронов. Волчонок насторожился, поставил ушки торчком и понял: это же его  вороны!
Он горестно завыл, надеясь, что они прилетят к нему.
Но они не прилетели.
Ну что ж, значит, он сам пойдет к ним.
И волчонок решительно бросился в ту сторону, откуда доносилось карканье воронов. Мягкий Холод то и дело проваливался под ним, и в итоге ему это надоело. Поджав лапы, он кубарем скатился с холма и, благополучно прибыв к подножию, встал, отряхнулся и чихнул.
Но Логово-то теперь осталось высоко наверху. По такому склону ему туда не добраться. Ну, и что же он теперь будет делать?
И вдруг он услышал, как где-то в холмах провыл волк, и радостно встрепенулся.
Это был явно не обман. Это не вороны дразнили его — это выл настоящий волк! Это его мать! 
И волчонок отчаянно протявкал: «Я здесь! Здесь!» 
Вой смолк.
А волчонок все лаял и лаял, пытаясь пробраться к матери и утопая в глубоком Мягком Холоде: «Я здесь! Я здесь!» 
Он уже начал уставать, барахтаясь в снегу, когда темная тень стрелой пронеслась вниз по склону холма — и рядом с ним действительно оказалась мать. Она напрыгнула на него, и они вместе покатились по Белому Мягкому Холоду, и она скулила и лизала его в морду, а он мяукал, как котенок, и зарывался носом в ее чудесную теплую шерсть, вдыхая сильный, мясной, такой любимый материнский запах. Потом мать отрыгнула для него кусок мяса, и волчонок тут же проглотил угощение, а она хорошенько вылизала ему мордочку. После этого они еще немного повыли, прижавшись друг к другу и подняв кверху морды; и в этот вой они постарались вложить всю свою радость от долгожданной встречи.
Волчонок все еще пел, когда его мать вдруг тонко засвистела носом и метнулась куда-то в сторону.
Волчонок умолк, изумленно глядя ей вслед.
И вдруг рядом с ним, откуда ни возьмись, возник отец, шерсть которого была вся усыпана Белым Мягким Холодом.

Глава сорок первая

Лето. Ренн и Торак бредут рядышком под деревьями, и те что-то ласково им шепчут.
— Не уходи, — говорит она ему.
Торак поворачивается к ней, улыбается, и в его глазах прыгают веселые зеленые искорки.
— Но, Ренн, — говорит он, — у этого Леса нет конца. Я сам видел — еще с той Горы.
— Пожалуйста, не уходи. Я не вынесу разлуки.
Но он, коснувшись ее щеки, поворачивается и уходит прочь…

Ренн, до боли прикусив костяшки пальцев, поглубже забилась в спальный мешок и принялась уговаривать себя, что это только сон, что ничего этого, возможно, и не случится, ведь сейчас пока все так хорошо.
Уютно свернувшись клубком, она смотрела, как отблески костра играют на поперечных балках жилища. Она снова была в Лесу, в том большом жилище, где в зимнее время обитало все племя Ворона. Вокруг были знакомые стены из мощных бревен, тщательно законопаченные мхом, и крыша, крытая оленьими шкурами, и отверстие дымохода над очагом. Ренн чувствовала запах древесного дыма, слышала потрескиванье горящих дров, тихое гудение голосов.
«Ты в безопасности, ты среди людей своего племени», — твердила она про себя. Темные Времена остались позади, снова вернулось солнце. И рядом с племенем Ворона встало на зимовку и племя Благородного Оленя. Да и Торак тоже…
Ренн села. Но разглядеть его во мраке не сумела.
Впрочем, даже если его и нет в жилище, то это вполне нормально. Поскольку дни теперь совсем короткие, охотиться приходится по большей части ночью, когда на небе сияют луна и Самое Первое Дерево.
Вокруг очага спокойно сидели люди, и все были заняты какой-нибудь работой — шили или кололи кремень для наконечников стрел. Три лунных месяца прошло уже с той страшной Ночи Душ, и от Пожирательницы Душ Эостры и насланного ею недуга — боязни собственной тени — у лесных племен остались одни воспоминания.
Ренн вылезла из мешка, натянула верхнюю одежду и пошла искать Дарка.
Она заметила его сразу — белоснежные волосы альбиноса так и светились в полумраке жилища. Дарк сидел на краю настила для сна, погруженный в работу: как всегда, что-то вырезал. Рядом с ним пристроилась Даррейн, колдунья племени Благородного Оленя; она что-то ему рассказывала, одновременно нанося углем контуры парки на расстеленной перед нею шкуре северного оленя.
Ренн спросила, не видели ли они Торака. Дарк сказал, что Торак вроде бы пошел искать своих волков. Ренн кивнула и, повернувшись к нему спиной, сделала вид, будто греет руки над костром.
— Что-нибудь случилось? — спросила Даррейн.
— Ничего, — пожала плечами Ренн, но это была неправда.
Ей и в голову не могло прийти, что она станет скучать по Горам, но она скучала. Она скучала по тем первым дням после их с Тораком встречи, которые они прожили в пещере Дарка; и по тому довольно-таки длительному периоду, который им пришлось провести в просторном убежище племен Лебедя и Горного Зайца. Торак выздоравливал медленно — как телом, так и духом; но она все время была с ним рядом. Он рассказал ей, как Волк вернул его из Страны Мертвых и о встрече с отцом. А Ренн рассказала ему о Ходеце и о последнем даре Саеунн, который та преподнесла ей в горном Логове Эостры. Они с Тораком много раз обсуждали то, что с ними случилось, и пришли к выводу, что именно охра из материного рожка и защитила внешнюю душу Торака от магии Пожирательницы Душ. Ренн и Торак вместе сходили к той горловине, и Торак оставил там амулет в виде фигурки тюленя, принадлежавший его отцу — как дар Тайному Народу и в знак своей благодарности ему за помощь и спасение. Они были рядом, когда Ренн помогала колдунам горных племен загонять злых духов обратно, в Иной Мир, а потом вместе с этими колдунами совершила похоронный обряд для погибших детей-токоротов; ведь если бы в ее жизни все сложилось иначе, она и сама стала бы таким же токоротом.
И все это время они с Тораком были неразлучны. Все изменилось с тех пор, как они вернулись в Лес.
— Послушай, Ренн, — окликнул ее Дарк.
— Чего тебе? — сердито ответила она.
— Может, нам пойти поискать его?
— Ох, да оставь ты меня в покое! 
И, не обращая внимания на обиженную улыбку Дарка и укоризненный взгляд Даррейн, Ренн круто повернулась и пошла прочь. В своем углу жилища она принялась собираться и уже вытащила лук, но Фин-Кединн, сидевший у очага, заметил, что она вернулась, и попросил помочь ему.
— Я иду на охоту!
— Хорошо, но сперва помоги мне.
Тяжко вздохнув, Ренн отшвырнула лук и села рядом с дядей.
Фин-Кединн уже отполировал древки стрел, сделанные из ольхи, и с помощью тонких жил прикрутил к ним кремневые наконечники. Рядом с ним лежали приготовленные оперения и наполовину ощипанные маховые перья белой куропатки, рассортированные на левые и правые, и он привязывал к концу стрелы по три пера из каждой кучки. Крупный пес дружелюбно привалился к ноге вождя.
Фин-Кединн спросил, на что это Ренн так сердится, и она сказала, что вовсе не сердится.
«Почему, — думала она, — он хочет, чтобы я непременно сказала об этом вслух? Он же прекрасно знает, в чем дело. Торака теперь вечно нет на стоянке. А мне люди кланяются так, словно меня уже выбрали новой колдуньей племени! Только никакая я не колдунья , и пока что я на это ни за что не соглашусь!»
И Фин-Кединн, словно угадав, о чем она думает, сказал:
— Ты уже довольно давно вернулась, но так ни разу и не спросила, как она умерла, наша старая колдунья.
Но Ренн продолжала молчать, делая вид, что не слышит его вопроса и полностью поглощена возней с оперением стрел — перья нужно было подровнять ножом так, чтобы стрела летела прямо.
— Это случилось как раз после того, как я вернулся с холмов, — как ни в чем не бывало продолжал вождь. — Все это время она ждала меня и не умирала; она хотела быть уверенной, что я действительно вернулся и теперь смогу удержать племена вместе. Она выбрала холодный тихий день и рощу падубов примерно в полудне пути от нашей стоянки. Мы отнесли ее туда и положили на снег прямо в спальном мешке. Потом она выпила отвар, который сама же и приготовила, чтобы крепче уснуть. Мы спели песнь, обращаясь к нашим предкам, и сообщили им, что она идет в их страну, и она велела нам уходить. Она очень хорошо умерла, Ренн.
Отложив нож, Ренн посмотрела на него.
— Я знаю, зачем ты мне все это рассказываешь, — сказала она. — Ты поэтому и Даррейн попросил у нас остаться. Ты хочешь быть уверен, что я займу ее место, так?
— А ты этого боишься? — спокойно спросил Фин-Кединн.
— Ничего я не боюсь! — взвилась Ренн.
Пес испуганно прижал уши и спрятался за Фин-Кединна.
А Ренн, сердито хмурясь, некоторое время молча смотрела на огонь, потом снова воскликнула:
— Это же несправедливо! Мне они кланяются, считая колдуньей, а его боятся! И кое-кто даже знак Руки в воздухе чертит, стоит Тораку поблизости появиться!
— Ренн, он сумел вернуться из Страны Мертвых, и люди, естественно, чувствуют себя в его присутствии… несколько неуютно. Но они знают и понимают , чем ему обязаны.
— Как же! Понимают они! — насмешливо воскликнула Ренн. — То-то они всякие небылицы о нем рассказывают! Мол, этот Слушающий умеет с волками и с воронами разговаривать. Да они просто не хотят, чтобы он вместе с ними жил!
— А сам-то он чего хочет?
Фин-Кединн, как и всегда, точно знал, что именно тревожит ее больше всего.
— Я не знаю, — жалким голосом ответила Ренн.
Вождь провел большим пальцем по гладкому древку стрелы и задумчиво сказал:
— Говорят, в самом Начале Времен все люди были такими, как Торак. Все они понимали язык других живых существ. А теперь, похоже, он один такой остался. Даррейн считает, что он, возможно, последний из тех, древних людей и в будущем на свете уже не будет таких, кто, как и он, обладал бы блуждающей душой. И, как некая память о былом взаимопонимании всех живых существ, останется только дружба между человеком и собакой. — Фин-Кединн помолчал и прибавил: — Торак действительно не такой, как другие. И все это понимают. И сам он тоже понимает это.
Ренн вскочила.
— Значит, и ты ? И ты тоже хочешь, чтобы он ушел?
— Хочу?  — Голубые глаза Фин-Кединна гневно сверкнули. — Ты думаешь, я этого хочу ?
— Тогда скажи ему, чтобы он остался!
— Нет, — сказал вождь племени Ворона. — Он должен найти свой собственный путь в жизни.

* * *

Фин-Кединн перехватил Торака, когда тот в очередной раз пошел искать Волка, и предложил ему вместе сходить на дальний конец равнины и проверить поставленные там силки и ловушки. Торак хотел уже возразить, но что-то в голосе приемного отца заставило его промолчать и согласиться.
До рассвета было еще далеко, но луна ярко светила, и от деревьев на поверхности замерзшей реки пролегли длинные голубоватые тени. Торак и Фин-Кединн по хрустящему льду перебрались на другой берег. На морозе дыхание, вырываясь изо рта, превращалось в клубы густого тумана. Пока они шли через реку, на том берегу остановился северный олень, копая копытом снег и настороженно поглядывая в их сторону; убедившись, что они не собираются на него охотиться, олень снова занялся добыванием пищи.
Торак не сразу заметил, что Фин-Кединн прихватил с собой мешок с провизией и спальный мешок. Он спросил, не надо ли было и ему все это взять с собой, но Фин-Кединн только головой покачал. Через некоторое время он свернул в какой-то овражек, явно уходивший в сторону от реки, и это удивило Торака.
— Но ведь наши силки стоят выше по течению, — заметил он.
Но Фин-Кединн, не отвечая, продолжал подниматься вверх по оврагу.
Там снег был гораздо глубже, чем на равнине. Деревья, еще несколько месяцев назад согнутые тем страшным ледяным дождем, отбрасывали при свете луны странные, фантастические тени.
Ходец сидел под сломанным падубом и старательно обматывал полосками кожи свои искалеченные ноги.
Глядя на него, Торак застыл как вкопанный. Неужели такое возможно? Неужели этот жалкий больной старик был когда-то величайшим колдуном? Наверное, одному Фин-Кединну дано видеть так глубоко души людей, ибо только он один смог понять, что Ходец сохранил искру прежнего разума и многие свои умения, что его можно заставить не только преодолеть огромное расстояние, но и отыскать в горах Логово Эостры. И, как оказалось, вождь племени Ворона не напрасно верил в возможности этого бывшего колдуна.
Приложив оба кулака к груди в знак дружбы, Фин-Кединн негромко приветствовал Ходеца, назвав его настоящим именем: Наррандер.
Но Ходец не обратил на это приветствие ни малейшего внимания.
Тогда Торак тоже осторожно подошел к старику, присел возле него на корточки и сказал:
— Спасибо тебе, Ходец! Ты мне жизнь спас.
— Что-что? — сердито залопотал тот. Но Торак продолжал благодарить его:
— Ты вынес меня из Горы. Ты заботливо прикрывал мне ноги и руки, чтобы я их не отморозил, ты…
Ходец ловко поймал когтями вошь, запутавшуюся в его грязной бороде, раздавил ее между указательным и большим пальцами и сунул в рот.
— Это Тайный Народ спас мальчишку-волка, а Ходец только вытащил его из пещеры наружу. — Он поймал и слопал еще одно насекомое, потом вдруг радостно рассмеялся, брызгая слюной: — А ведь тот камень Ту, Что В Маске напополам разрезал, точно осу! Ну, теперь говори, где мой Нарик?
Фин-Кединн подошел к ним.
— Пойдем с нами на стоянку, Наррандер. Тебе там будет тепло. Мы станем о тебе заботиться.
Но Ходец лишь плотнее запахнул свои заплесневелые шкуры и отмахнулся:
— Нарик и Ходец уходят. Они идут в свою чудесную долину. Они сами могут о себе позаботиться.
Фин-Кединн только вздохнул и положил возле него на землю скатанный спальный мешок и съестные припасы:
— Тут одежда. И еда. Это все твое, старый дружище.
— «Одежда», «еда»! — передразнил его Ходец. — А Нарик-то где?
Фин-Кединн ответил не сразу. Он явно колебался. Потом все же ласково сказал:
— Нарик погиб во время большого пожара. Ты разве не помнишь? Твой сын умер.
Торак молча уставился на него; он был потрясен.
— Да вот же он!  Вот он, мой Нарик! — воскликнул Ходец, вытаскивая из своей замусоленной шапки совершенно сонную мышь-полевку.
Торак, стараясь говорить очень медленно и отчетливо, попытался прояснить ситуацию:
— Ходец, ты как-то рассказывал, что потерял глаз случайно, когда кремень колол. Так, может, это не так? Может, ты потерял его во время того большого пожара? Когда мой Отец огненный опал разбил?
Старик грязным пальцем нежно погладил мышку и проворчал:
— Он просто сам из глазницы выскочил, вот ворон его и склевал. Вороны любят глаза выклевывать.
Фин-Кединн мрачно посмотрел на него и предпринял еще одну попытку:
— Теперь ты отомстил за смерть Нарика, Наррандер. Ты помог нам покончить с владычеством Эостры. Пойдем с нами. Поживи в мире и покое.
Но старик, словно не слыша его слов, продолжал что-то бормотать или напевать, поглаживая свою мышку.
Фин-Кединн жестом показал Тораку, что им пора уходить, и снова обратился к Ходецу:
— Прощай, Наррандер. И пусть твой хранитель всегда плывет с тобою рядом!
Когда они уже собрались уходить, Ходец вдруг резко выбросил руку и, вцепившись своими когтями в одежду Торака, подтащил его к себе. Хватка у него, надо сказать, была сильная. Торак чувствовал на своем лице зловонное дыхание старика, видел, как в его единственном глазу мелькает, точно рыбка-голец в мутном озерце, нечто непонятное, но вполне разумное.
— Мальчишка-волк охвачен тревогой? — спросил Ходец, вглядываясь в его лицо. — Кусочки чужих душ по-прежнему липнут к его душе? Душа Великого Скитальца, душа Той, Что В Маске? Да-да! Он такой же, как Ходец! И он тоже подобрался слишком близко!  Так что теперь придется ему вечно быть в движении!
Торак вскрикнул и вырвался из рук Ходеца, а тот трескуче рассмеялся, потом мучительно закашлялся и умолк.
Там они его и оставили — в пятне лунного света под сломанным падубом. И он по-прежнему прижимал к груди мышь-полевку.
Силки они все-таки решили проверить, но за всю дорогу оба не проронили ни слова. В силках они обнаружили трех белых куропаток и двух зайцев, уже окоченевших и присыпанных снегом. Фин-Кединн ощипал одну из птиц, а Торак тем временем развел костер и положил в огонь плоский камень. Когда камень нагрелся, Фин-Кединн разрубил куропатку на части, разложил на горячем камне, и вскоре жаркое было готово. Когда они поели, вождь племени Ворона снял с пояса точило — обломок оленьего рога — и принялся молча точить свой нож. Заговорил он лишь через некоторое время.
— Я как-то рассказывал тебе, — сказал он, не глядя на Торака, — что седьмой Пожиратель Душ погиб во время пожара. Я сказал так только потому, что поклялся Наррандеру никому не раскрывать его тайны. Ведь он тогда выжил.
— А Нарик — это его сын?  — только и спросил Торак, выслушав это сообщение.
И Фин-Кединн, подумав немного, рассказал ему историю, которую и сам некогда узнал от отца Торака на следующий день после того пожара:
— Нарику было восемь лет, когда Наррандер присоединился к Пожирателям Душ, которые сперва называли себя просто Целителями. Вскоре Наррандер захотел выйти из их сообщества, однако Целители его не отпускали, а он заупрямился. И тогда, чтобы заставить Наррандера им подчиниться, Повелительница Филинов схватила его сына Нарика и где-то спрятала. — Фин-Кединн сокрушенно покачал головой. — А когда наступила Ночь Душ, твой отец призвал их всех, и они собрались на том месте, которое впоследствии стало называться Обгорелым Холмом. Там твой отец и разжег огромный костер, а затем и пожар устроил. Там он и огненный опал расколол. Во время этого пожара колдун племени Тюленя получил страшные ожоги, а Ходец лишился глаза. Но никто из них не погиб… кроме Нарика. Та, Что В Маске связала мальчика и спрятала так, что убежать он не смог. А Наррандер потом нашел обгорелое тело сына и сошел с ума от горя.
Шипел и плевался костер. Серая сова бесшумно пролетела мимо — охотилась.
Подняв голову, Торак смотрел, как гаснут в преддверии рассвета огни Самого Первого Дерева. Он думал о Нарике и Наррандере, о своих родителях и о тех талантливых, но потерявших путь колдунах, которые превратились в Пожирателей Душ. «Сколько страданий! — думал он. — И ради чего?»
— Теперь все это в прошлом, Торак, — тихо промолвил Фин-Кединн. — Все кончено.
— Я знаю. Но я думал… я надеялся, что мне станет легче…
— Для этого потребуется еще какое-то время.
— И сколько же времени может для этого потребоваться?
Вождь племени Ворона только руками развел.
— После смерти твоей матери прошло много зим, прежде чем моя душа как-то исцелилась.
— И что же вернуло тебя к жизни?
— Забота о моем племени. Забота о Ренн.
Ее имя словно повисло между ними в морозном воздухе.
Торак нервно вскочил, сделал несколько шагов в сторону, потом вернулся.
— Я понимаю, она должна остаться . И возможно, Ходец прав, возможно, я всегда буду скитальцем. Но я не могу… не хочу  терять ее!
Ему так нужно было, чтобы Фин-Кединн одним своим словом сразу все исправил, но лицо вождя казалось неприступным и твердым, как камень. Сунув нож в ножны, он кратко распорядился:
— Я отнесу добычу на стоянку, а ты потуши костер и сходи к реке — лески проверь.

* * *

Ренн совершенно забыла о том, что надо взять с собой хоть какую-то еду; к рассвету она здорово проголодалась и пребывала в самом отвратительном настроении. Торака она, разумеется, так и не нашла, хотя видела множество волчьих следов. Кроме того, Ренн терзали весьма неприятные предчувствия относительно Дарка.
Горные племена приняли его тогда только потому, что он пришел вместе с нею и с Тораком, но даже спать они ему велели в отдельном жилище на самом дальнем краю стоянки. В племени Ворона к Дарку тоже сперва отнеслись весьма настороженно; отношение к нему людей несколько переменилось только с появлением Арк: мальчишка, которого повсюду сопровождает белый ворон-хранитель, безусловно, заслуживает уважения. А Дарк мгновенно приспособился к жизни в Лесу и старался постоянно находиться среди людей. Но вчера Ренн заметила, что Дарк сидит в одиночестве и с тревогой водит пальцем по фигурке мускусного быка, которую сам когда-то вырезал из слюды и взял с собой, покидая свою пещеру. На всякий случай Ренн решила напомнить Дарку, что Фин-Кединн разрешил ему оставаться в их племени как угодно долго. Но он в ответ на ее слова только вежливо кивнул, и она поняла, что на самом деле он словам вождя не поверил и очень боится, что ему вскоре велят убираться отсюда подобру-поздорову.
«А ведь ты и сама была с ним не очень-то ласкова, — ругала себя Ренн, возвращаясь на стоянку и по пояс проваливаясь в глубокий снег. — Очень это было „умно“ с твоей стороны! Нечего сказать, „поддержала“ чужака! А ведь он действительно нуждался в твоей поддержке!»
Торака она нашла на реке; острым концом оленьего рога он прорубал ледок в уже подмерзших лунках и одну за другой вытягивал лески с пойманной добычей. Рядом с ним лежала уже довольно большая горка сигов, а чуть поодаль бродили Рип и Рек, притворяясь, что выловленная и уже застывшая рыба их совершенно не интересует.
Торак быстро глянул на Ренн и продолжил работу.
В отличие от нее, он по-прежнему носил длинную парку, которую ему подарили в племени Горного Зайца, и подпоясывал ее тем широким кушаком, который дал ему на прощание Крукослик: кушак представлял собой широкую полосу оленьей кожи, украшенную вшитыми в нее рядами оленьих зубов. И Ренн вдруг подумала о том, что Торак выглядит хорошо, но совершенно иначе, чем все остальные обитатели Открытого Леса. Она спросила: зачем ему непременно нужно так сильно от всех отличаться и не мешает ли ему это?
— А чем мне это может помешать? — пожал он плечами. — Я такой, какой есть.
Ренн, подняв с земли обломок рога, царапнула им лед и снова спросила:
— Неужели тебе все равно, что о тебе думают другие?
— А какой смысл задумываться об этом? Я же не могу изменить их отношения ко мне.
И на несколько мгновений он действительно показался Ренн совершенно чужим: высокий молодой парень в меховой одежде горного племени, да еще и с клеймом изгоя на лбу; и этот его вечно тревожный взгляд светло-серых, волчьих  глаз…
«А ведь Фин-Кединн прав, — подумала она. — Торак действительно  не такой, как все. И всегда будет таким».
А вслух она сказала:
— Мне нужно, чтобы ты пообещал мне кое-что.
Он настороженно на нее глянул:
— Что именно?
Она вообще-то хотела попросить его не уходить из племени, но вместо этого вдруг выпалила:
— Никогда не смей заглядывать в мои мысли с помощью своей блуждающей души!
— Что?  — Он покраснел, точно буковый орешек. — Но… я бы никогда… я хочу сказать, с какой стати? Я и так знаю, о чем ты думаешь.
Ренн так и уставилась на него.
— Ты… знаешь,  о чем я думаю?
Он нервно сглотнул:
— В общем, да. До некоторой степени.
Она швырнула на землю обломок рога, резко повернулась и пошла прочь.
— Ренн…
Он не договорил, потому что снежок угодил ему прямо в лицо.
— Вот тебе! — крикнула она. — Ты же не знал, что я это сделаю, верно?
Торак только моргал и отплевывался. Лицо его приобрело задумчивое выражение, и Ренн поняла, что ей лучше удрать, пока не поздно.
Она бежала по берегу реки и, услышав, что он ее нагоняет, быстро присела. Брошенный Тораком снежок пролетел мимо нее и угодил в Дарка, который пошел выяснить, кто это там кричит.
Дарк был изумлен:
— Что это…
— Это просто игра! — задыхаясь, крикнула Ренн, пробегая мимо него, и тут же ойкнула: крепкий снежок Торака довольно больно ударил ее в плечо.
Дарк быстро включился в игру, и вскоре в воздухе так и замелькали снежки. Ренн била метко, но Дарк — еще лучше. Торак оказался хуже всех, но он брал тем, что метал снежки без устали, один за другим. Вороны так переполошились, что из Лесу примчалось и все волчье семейство. Сам Волк, совершая хитроумные прыжки с поворотом в воздухе, ловко ловил снежки на лету. Темная Шерсть, представляя собой более легкую мишень, вскоре вся покрылась белыми пятнами снега. А маленький Камешек с визгом и лаем носился вокруг и всем попадался под ноги. Вскоре Торак и Ренн вместе напали на Дарка и до такой степени забросали его снежками, что он от смеха повалился в снег. Задыхаясь и победоносно хлопая себя по ляжкам, Торак и Ренн рухнули с ним рядом, а Волк и Темная Шерсть бросились на них сверху, и на самый верх общей свалки взобрался Камешек.
Они еще долго лежали в снегу, смотрели в небо и жевали ореховые лепешки, которые прихватил с собой Дарк, а крошки бросали воронам. Затем на солнце наползло облако, и всем вдруг стало холодно.
Камешек слез первым и тут же запутался в рыболовной леске. Дарк пошел его высвобождать, сопровождаемый Волком и Темной Шерстью.
Ренн перевернулась на живот и посмотрела на Торака.
— Если ты собрался уходить, — быстро сказала она, — то не тяни, уходи скорее.
Торак сел.
— Ренн…
— Ну?
Он нахмурился:
— Ренн…
Она встала и молча пошла прочь.

* * *

Волки убежали охотиться в Лес, а Ренн, Торак и Дарк вернулись на стоянку — все в снегу и намертво забыв об оставленных на льду сигах.
Фин-Кединн посмотрел на них, потом велел Тораку вернуться на реку и принести пойманную рыбу, а Ренн сказал, чтобы та незамедлительно отыскала Даррейн, которая давно уже о ней спрашивала.
— А ты, Дарк, останься со мной, — коротко приказал вождь. — Мне нужно с тобой поговорить.
«Ох нет», — подумала Ренн и заметила, что и Торак медлит, явно тревожась о своем друге.
— Хорошо. Я только вещи свои соберу и приду, — упавшим голосом сказал Дарк.
— Зачем? — резко спросил Фин-Кединн. — Ты что, уходишь от нас?
— Ну-у… Я подумал…
— Ты хочешь уйти?
Дарк помотал головой.
— Тогда останься.
— Т-ты хочешь сказать — навсегда?
— По-моему, ты уже чувствуешь себя членом нашего племени. Так или нет?
Дарк застенчиво кивнул.
— Вот и оставайся. — И, не ожидая ответа, Фин-Кединн резко повернулся и пошел прочь.
Дарк, совершенно сбитый с толку, растерянно смотрел ему вслед, пока Торак с усмешкой не хлопнул его по плечу. А Ренн все думала о том, почему ее дядя так ни разу и не улыбнулся.
Ночью она проснулась и увидела, что Фин-Кединн, сгорбившись, сидит у огня. И, что было уж совершенно на него не похоже, ничего не делает, а просто неотрывно смотрит на огонь.
В Лесу дружно пели волки. Ренн различила сильный, радостный вой Волка, красивые рулады Темной Шерсти и все более уверенное завывание юного Камешка.
Фин-Кединн повернул голову и тоже прислушался. Лицо его показалось Ренн очень печальным: казалось, волки рассказывают ему о чем-то таком, чего он слушать вовсе не желает.
Через некоторое время он расправил плечи, сел гораздо прямее и уверенней.
А потом один раз кивнул, словно сам с собой соглашаясь.

Глава сорок вторая

Тьма уже собиралась под деревьями, когда Волк рысцой бежал по Мягкому Холоду, чтобы в условленном месте дожидаться своего Бесхвостого Брата.
На вершине холма, как раз над большим Логовом бесхвостых, он вскочил на большое бревно, чтобы поймать запахи, и увидел, как несколько бесхвостых, от которых пахло воронами, выходят из Леса, держа в передних лапах большие охапки веток. На верхушке их Логова сидел белый ворон Арк; потом из Логова вышел тот добрый бесхвостый со светлой шерстью на голове и позвал ворона.
Потом мимо Волка пролетели два черных ворона и поздоровались с ним тихим «кр-кр». Поскольку Волк пребывал в хорошем расположении духа, он тоже поздоровался с воронами, подняв морду. Не так давно ему удалось завалить самца косули, и живот его был полон. Когда он уходил от Темной Шерсти и малыша, те, удобно устроившись, с наслаждением грызли кости.
Громкий хруст по Белому Холоду сообщил Волку, что идет Большой Брат.
«Как же все-таки он всегда шумит», — умиленно подумал Волк.
Чтобы Большой Бесхвостый уж наверняка его заметил, он заранее вышел на открытое пространство и стоял там, помахивая хвостом. Но Большой Брат приветствовал его весьма сдержанно, а потом сел на бревно и уставился куда-то в пустоту. Волк устроился с ним рядом. Бедный Большой Брат! Все еще мучается, все решает, как ему быть.
Некоторое время оба молчали. Потом Бесхвостый Брат сказал:
«Твое Ходячее Дыхание… Я видел его в Горе — оно светится очень ярко». 
Во всяком случае, Волку показалось, что сказал он именно это. Порой его очень трудно было понять до конца.
«Ты очень мудрый,  — продолжал Большой Брат. — Ты всегда мне помогаешь. Вот и сейчас помоги мне. Я должен остаться с племенем Ворона или уйти?» 
И Волк положил голову Тораку на колени, посмотрел ему прямо в глаза и честно сказал все.

* * *

На следующее утро Торак уже увязывал свой спальный мешок, когда к нему в жилище заглянул Дарк. Они молча посмотрели друг на друга, и Торак с облегчением понял, что ничего объяснять ему не придется.
— Я буду скучать по тебе, — сказал Дарк.
Торак попытался улыбнуться:
— Мой Отец всегда говорил, что нет ничего лучше возможности постоянно перебираться на новую стоянку. — Он немного помолчал и прибавил: — Так, правда, говорят в племени Волка, а я к этому племени не принадлежу.
— Как и я не принадлежу к племени Ворона. Но они, похоже, не возражают, чтобы я стал их соплеменником.
— А ты знаешь, что здесь кое-кто уже называет тебя Белым Вороном?
Дарк улыбнулся. С недавних пор в нем появилась некая, совершенно ему раньше не свойственная уверенность. И Торак находил, что эта уверенность очень ему идет.
— Чем ты будешь заниматься? — спросил Дарк.
— Ну… охотиться, конечно. Побываю в разных частях Леса, где никогда раньше не бывал. Волк и его семейство тоже будут со мной. — Он вдруг задумался, помолчал и сказал: — Знаешь, Дарк, я очень устал. А там, среди деревьев, я наконец обрету покой.
Дарк кивнул:
— Да, я понимаю. И Ренн тоже говорит, что с тобой слишком много всякого случалось. А вот со мной — почти ничего.
Торак посмотрел на свой скатанный спальный мешок и подумал: еще бы, доверься Ренн — и сразу все поймешь! Он нахмурился и затянул последний узел.
— Вот, возьми, — сказал Дарк, протягивая ему что-то на ладони. — У тебя ведь нет амулета. Это я специально для тебя сделал.
Из серой слюды была искусно вырезана фигурка волка с поднятой кверху мордой, и казалось, что волк воет. Амулет висел на тонком кожаном ремешке.
— Я там, у него на животе, метку Леса нацарапал, — пояснил Дарк. — И покрасил ее красным соком ольхи. Это очень важно, потому что красный — это цвет огня, Гор и дружбы. Ты только время от времени ее обновляй. Подмазывай соком ольхи, ладно?
Торак взял амулет и надел на шею.
— Спасибо, — сказал он. — Я обязательно буду обновлять.
Фин-Кединна Торак отыскал на берегу реки; вождь чинил рыболовные сети. Увидев Торака, он отложил работу, подождал, пока тот подойдет ближе, и тихо сказал:
— Очень жаль, что ты уходишь. Мне бы очень не хотелось с тобой расставаться.
— И мне тоже. Но мой брат-волк мне кое о чем напомнил. Он сказал, что у волка не может быть две стаи.
Фин-Кединн задумчиво кивнул.
— Ты знаешь, когда ты был маленьким, твой отец специально приходил на берег моря, чтобы повидаться с нашей старой колдуньей. Там тогда все племена собрались. И вот что он тогда сказал ей: «Хотя мой сын и не принадлежит к племени Волка, я думаю, что он настоящий волк».  Только теперь я понял, что он имел в виду.
Торак судорожно сглотнул и сказал:
— Фин-Кединн! Я не… Я не знаю, как благодарить тебя за все, что ты для меня сделал.
Вождь племени нахмурился:
— Не надо меня благодарить. Просто помни. И не сомневайся: куда бы ты ни пошел, ты всюду найдешь друзей, в любом племени. И я очень надеюсь… что когда-нибудь ты к нам вернешься.
— Я непременно вернусь! И мы с тобой непременно снова увидимся. Обещаю. Ведь ты — мой приемный отец!
Фин-Кединн встал и ласково положил руку Тораку на шею, под самый затылок. Голубые глаза вождя как-то странно блестели. Он притянул Торака к себе, и они коснулись друг друга лбами.
— Прощай, сынок, — сказал Фин-Кединн. — И пусть твой хранитель всегда бежит рядом с тобой!
И Торак, пошатываясь, точно слепой, побрел прочь.
День был тихий, солнечный; стоял месяц Белой Куропатки, и хотя весна еще не пришла, но Лес уже начинал оживать. Где-то вдали стучал дятел. Аккуратный маленький снегирь, сидя на ветке ясеня, старательно лущил клювом семена. Белый заяц присел на задние лапы, пощипывая почерневшие от мороза ягоды боярышника.
Торак не успел еще толком отойти от стоянки, когда рядом появился Волк. Его шерсть была присыпана снежком, а янтарные глаза ярко горели. Торак спросил, не видел ли Волк Большую Сестру, и тот проводил его на холм у самого края долины.
Ренн сидела на камне в полосе солнечного света и перетягивала на луке тетиву. Темная Шерсть лежала с нею рядом и грызла какую-то ветку, а Рип и Рек сидели рядом на дереве и дразнили Камешка, швыряясь в него сосновыми шишками.
Темная Шерсть и волчонок радостно бросились Тораку навстречу, но Ренн даже головы не повернула. Капюшон она скинула, и ее рыжие волосы прямо-таки пламенели в солнечных лучах. Торак так и застыл на месте, пытаясь навсегда запомнить ее именно такой.
— Я пришел попрощаться, — сказал он, обретя наконец способность разговаривать.
— С кем? — Она лишь глянула на него и снова занялась своим луком.
— Ренн! Я не могу остаться. А ты не можешь уйти.
— А если б могла? Неужели ты захотел бы предоставить мне возможность выбора?
Торак не ответил.
Ренн встала и посмотрела ему прямо в глаза; ее лицо было очень бледным и очень сосредоточенным.
— Ведь выбор-то приходится делать не тебе, а мне! — сердито сказала она.
И то, как  она это сказала, отчего-то заставило его сердце екнуть.
— Но… ты ведь будешь колдуньей племени Ворона.
— Нет. Колдуном племени Ворона станет Дарк.
Дарк? 
— Фин-Кединн понял это раньше всех, — дрогнувшим голосом продолжала Ренн. — Именно поэтому он и попросил Даррейн остаться. Не ради меня, а ради Дарка. Даррейн говорит, что у него поразительные способности. Даже талант. Но самое главное, он и сам хочет этого, действительно хочет. — На щеках у Ренн выступили два красных пятна. — Фин-Кединн все это видел. И все понял. И он… — она судорожно сглотнула, — предложил мне выбирать.
Только теперь Торак заметил под камнем ее сложенные пожитки.
— Торак, — суровым тоном начала Ренн, — ты ведь и раньше пытался оставить меня и уйти. Но это последний раз.  Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой или нет? Говори.
Торак пытался что-то сказать и не мог. Лишь молча кивнул.
— Скажи! — потребовала Ренн.
— Я… Да… Да, я хочу, чтобы ты пошла со мной!
Губы Ренн шевельнулись в улыбке.
— Да!  — заорал он и, подхватив Ренн на руки, закружил так, что ее рыжие волосы разлетелись во все стороны. Вороны, бешено махая крыльями, сорвались с ветки, а волки замели хвостами по снегу и дружно завыли.
А внизу, в долине, Фин-Кединн, услышав это, встал и в прощальном жесте поднял свой посох.
Торак и Ренн влезли на скалу, чтобы Фин-Кединн мог их видеть, и долго махали ему луками, держа их над головой.
А потом, прихватив пожитки Ренн, двинулись навстречу заре, и волки рысцой бежали с ними рядом, и вороны танцевали высоко в поднебесье.

* * *

«Хроники Темных Времен» повествуют о приключениях Торака в Лесу и за его пределами, а также о его многочисленных попытках уничтожить Пожирателей Душ. Первая книга о нем называется «Брат Волк», вторая — «Сердце Волка», третья — «Пожиратель Душ», четвертая — «Изгнанник», пятая — «Клятвопреступник» и, наконец, шестая — «Охота на духов».

Послесловие автора

Мир Торака отстоит от нашего на шесть тысяч лет. Он возник сразу после ледникового периода и существовал вплоть до наступления эры земледелия, когда всю Северо-Западную Европу еще покрывали сплошные леса.
Люди во времена Торака выглядели почти так же, как мы с вами, но жили они по иным правилам и законам. Они не знали письма и колеса, не умели выплавлять металлы, но и не особенно во всем этом нуждались. Они и так прекрасно умели выживать в дикой природе, ибо знали все о животных, деревьях, съедобных и несъедобных растениях и камнях. И если им что-нибудь было нужно, они знали, где это найти или как это сделать.
Жили они маленькими племенами, которые часто перемещались с места на место. Некоторые оставались на стоянке лишь день-два, как, например, племя Волка. Другие могли прожить на одном месте целый месяц или даже целое лето, подобно племени Ворона или Кабана. Были и такие племена, которые круглый год жили на одном месте, например племя Тюленя. Так что некоторые из племен успели сменить место своего обитания со времени тех событий, что были описаны в «Клятвопреступнике».
Собирая материал для «Охоты на духов», я посетила финскую Лапландию, причем среди зимы. Там, в национальном парке имени Урхо Кекконена (в самой северной части края Саариселькя), я немало десятков миль исходила в снегоступах по следам лосей и видела, как северные олени раскапывают снег в поисках мха и лишайников при морозе минус 18 по Цельсию.
Я также какое-то время прожила на плоскогорье Доврефьелль в Норвегии, где во время многочисленных длительных прогулок в полном одиночестве обрела истинное ощущение гор и испытала то странное, долго не отпускающее чувство, когда остаешься с этими горами один на один. Несколько раз мне довелось наблюдать там мускусных быков, которые очень похожи на мохнатых бизонов, но на самом деле являются родственниками овец. Я собирала клоки их невероятно теплой шерсти, которые эти животные оставляли на ветках кустов, и мне частенько приходилось менять маршрут своих прогулок, когда путь мне преграждало стадо мускусных быков. Я также поднялась на гору Сноэтта (2286 м). Ее внезапно наползающие туманы, фантастические скалы, утесы и предательские каменистые осыпи вдохновили меня на описание Горы Духов.
И наконец, я по-прежнему продолжала дружить с волками из UKWC (Британская государственная организация по охране волков), что было поистине замечательно. Это огромная привилегия — общаться с волками, которых я знала еще детенышами и которые теперь превратились в красивых взрослых волков, молодых, здоровых, счастливых и шумных. И эту привилегию мне подарили те, кто так заботливо и преданно за этими волками ухаживает.

* * *

Я бы хотела поблагодарить всех сотрудников UKWC за то, что они позволили мне общаться с волками и даже подружиться с ними. Я также очень благодарна мистеру Деррику Койлу, старшему смотрителю воронов Тауэра (а ныне пенсионеру), который делился со мной своими поистине неисчерпаемыми знаниями об этих замечательных птицах. Огромное спасибо дружелюбным и всегда готовым помочь жителям финского округа Ивало, а также Эллен и Кнуту Нихус из Конгсвольд Фиелдстю, что на плоскогорье Доврефьелль, и прежде всего за то, что они провели меня через армейские стрельбища у подножия горы Сноэтта и дали мне возможность подняться почти на самую вершину этой горы.
Я хочу поблагодарить и всех сотрудников издательской группы «Орион» за их искреннюю поддержку, которую они оказывали мне с самого начала. Я также очень благодарна Джеффу Тайлору за великолепные иллюстрации к каждой из глав и за весьма наглядные, увлекательные карты и Джону Фордхэму за то, что он сумел уловить самую суть каждой из историй о Тораке и воплотить ее в прекрасных и выразительных рисунках на обложке.
И как всегда, большое спасибо от меня моему агенту Питеру Коксу за его неиссякаемый энтузиазм и умелую поддержку с самого начала и до публикации последней, шестой части книги.
И наконец, моя особая благодарность Фионе Кеннеди, которая и вдохновила меня на создание всех этих историй о Тораке, за ее безграничное воображение, талант, терпение, преданность и понимание. Лучшего издателя и редактора, чем были у меня, просто и желать нельзя.
Мишель Пейвер, 2009